Спасите, меня держат в тюряге

25

В следующую пятницу я познакомился с Мариан Джеймс и едва не столкнулся с Фредом Стоуном. Это произошло на вечеринке, куда меня пригласил Макс. У него была довольно насыщенная общественная жизнь вне стен тюрьмы, гораздо более насыщенная, чем у остальных. Те довольствовались мелким воровством, изредка ходили в кино, ужинали в приличном ресторане, иногда проводили время с одной из местных шлюх, словом, вели себя как моряки, сошедшие на берег после плаванья. Макс же, напротив, постарался влиться в местное общество – насколько это возможно для того, кто никогда не сможет пригласить кого-либо в гости. Тем не менее, у него образовался свой круг друзей и знакомых, он даже участвовал в местной лиге по боулингу, проходящей по четвергам.

Макс подумывал снять жилище где-то в городе, но последствия такого шага могли быть непредсказуемыми. Он решил обсудить это со мной в пятницу вечером, пока мы прогуливались под первым в этом году лёгким снегопадом по пути на вечеринку. Макс спросил: не желаю ли я войти с ним в долю?

– Вдвоём будет лучше, – сказал он. – Мы могли бы делить расходы на аренду, счёт за телефон и всё остальное. И квартира не будет так долго пустовать. У соседей возникают подозрения, если в квартире долгое время никто не живёт. Как ты на это смотришь?

– Звучит неплохо, – ответил я.

– Подумай над этим, – сказал Макс.

Я пообещал подумать, но не уверен, хватит ли мне на это мозгов, занятых обдумыванием главных тревог, а именно: (А) – предстоящего через две недели ограбления, и (Б) – подозрений моих сообщников, что среди них скрывается шутник.

С (А) в данный момент я ничего не мог поделать, только переживать и надеяться, что до тридцатого декабря наступит конец света. А вот в отношении (Б) я мог кое-что сделать, вернее – не делать. Прежде всего – не устраивать никаких розыгрышей, ни в тюрьме, ни в городе. Если меня застукают хотя бы разок – мне конец.

Единственная причина, по которой Макс, Фил и остальные считали, что шутников двое – им просто не приходило в голову, что это мог быть один и тот же хохмач, способный пребывать то в тюрьме, то снаружи. То есть один из нас восьмерых. Угадайте кто.

Что ж, попав в тюрьму, я надеялся, что она излечит меня от моего пристрастия и, похоже, так и случилось. Последние три дня у меня не возникало даже помысла. Всё, хватит. Больше никаких проделок. В том числе в день, когда запланировано следующее ограбление.

Бог знает: я по-прежнему не хотел участвовать в грабеже, но не мог же я каждый раз, как банда соберётся напасть на банк, подкладывать туда бомбы-вонючки? Один случай они, может, воспримут как совпадение, но два – ни за что. А если я не смогу предотвратить ограбление с помощью одной из своих выходок, то не смогу предотвратить его никак. Так что оно произойдёт.

Я ждал этого дня чуть ли не с нетерпением – лишь бы это проклятое дело свершилось и поскорей осталось в прошлом.

Если забыть про все эти угрозы, дамокловым мечом нависшие над моей головой, в прочих отношениях жизнь протекала весьма приятно. Я находился в редкостном, возможно, уникальном для заключённого американского исправительного учреждения положении: я наслаждался жизнью, сочетающей пребывание под надёжной охраной в тюрьме и городскую свободу.

Взять, к примеру, этот вечер. В безветренном воздухе лениво кружились крупные влажные хлопья снега – они падали отвесно и исчезали, коснувшись земли. Воздух был свежим, холодным и чистым, снег – нежным и мягким, ночь – прекрасной, а мы шли на предрождественскую вечеринку. Так почему бы мне не расслабиться и не насладиться моментом?

Я решил попробовать.

Дом, в котором проходило празднество, оказался большим и белым, расположенным на угловом участке; окна светились сверху донизу. Рождественская музыка и гул множества голосов окружали дом, как ореол. Мы с Максом поднялись на крыльцо, он просто толкнул дверь и вошёл. Я последовал за ним, очутившись в просторном квадратном холле. Прямо перед нами лестница без покрытия вела сперва вверх, а затем поворачивала налево. Справа стояла деревянная скамья, почти скрытая под кучей верхней одежды. Широкая арка слева вела в гостиную, полную людей, с рождественской ёлкой, стоящей в дальнем конце.

Мы с Максом скинули куртки и уложили их на скамью. Из гостиной к нам выплыла женщина; улыбаясь, она протянула руку Максу. Это была хозяйка дома – стройная, привлекательная, лет тридцати с небольшим, с тёмно-каштановыми волосами, туго собранными сзади. Обтягивающее платье подчёркивало фигуру. Макс представил женщину как Джанет Келлехер, а меня – как Гарри Кента. Я улыбнулся ей, а она, услышав моё новое имя, произнесла:

– Рада познакомиться, Гарри.

Её протянутая рука была изящной, тонкокостной и бледной. По дороге Макс немного рассказал о ней: Джанет разведена, у неё маленькие дочери-близнецы, она преподаёт в местной школе и время от времени делит постель с Максом. Позже я узнал, что подобные нетривиальные тридцатилетние женщины в его вкусе, а с Дотти Флейш Макс встречался лишь потому, что Джанет Келлехер была относительной редкостью в этой части мира.

Но тогда я ещё не слишком хорошо знал Макса, поэтому удивился кажущейся бледной субтильности этой его пассии по сравнению с сочными мясистыми телесами Дотти Флейш.

Следующий час я провёл, просто слоняясь по переполненным людьми комнатам; Макс и хозяйка предоставили меня самому себе. Я радовался, участвуя в вечеринке в окружении улыбающихся лиц, но, с другой стороны, я не знал никого из присутствующих и остро чувствовал своё одиночество. В основном, я уделял внимание дому, а не людям.

Дом был шикарный, просторный, с обилием деревянной отделки и деталей. Мебели явно не хватало; во многих комнатах бросались в глаза пустые места, где она раньше стояла, а кое-где на стенах остались невыцветшие прямоугольники на месте картин. Я предположил, что дом остался её хозяйке после развода, но, когда муж съезжал, то забрал часть мебели.

Так как дом располагался на угловом участке, он предоставлял больше возможностей для остекления. Вдоль боковой стены тянулась закрытая оранжерея, полная растений, а сзади к кухне примыкала большая застеклённая столовая. Также позади кухни находилась обширная открытая веранда. На улице было не так уж холодно, а народу в доме собралось немало, так что дверь из кухни на веранду оставалась открытой, и там всегда околачивались несколько человек, вышедших глотнуть свежего воздуха.

Наверху в доме имелось четыре спальни; три из них открыты. Дверь четвёртой оказалась на запоре и, поскольку с момента прихода я не видел ни Макса, ни Джанет, я предположил, что они уединились там. Мысль о том, что такая бледная девушка может воспылать страстью и покинуть собственную вечеринку ради часа кувырканий в постели, поразила меня. Но также и взбодрила.

«Теперь, когда я Гарри Кент, – подумал я, перефразируя Бобби Фишера, – я буду больше времени проводить с девушками».[36]

В одной из оставшихся спален играли дети; среди них сразу выделялись две маленькие девочки в одинаковых бледно-голубых платьях. У детей тут проходила своя настоящая мини-вечеринка с игрушками. Их родители внизу смешались с разношёрстной толпой; Джанет Келлехер, похоже, пригласила всех, кого знала, включая нескольких своих учеников. Самому младшему участнику детской вечеринки по виду было года три, а самым пожилым гостям внизу – бодрой седовласой чете – явно за шестьдесят.

Еду и напитки, расставленные внизу, каждый брал себе сам. Закуски стояли на буфете в столовой, а бутылки с алкоголем выстроились на кухонном столе. Я время от времени наведывался то туда, то сюда, и как раз приступил к куску пирога, когда ко мне приблизилась девушка, незамеченная мной прежде, и сказала:

– Вам, кажется, не очень-то весело.

Я взглянул на неё. Среднего роста, чуть-чуть полновата, с круглыми щёчками, как у эльфа, и длинными вьющимися светло-русыми волосами. Она не носила бюстгальтер, и кармашки её белой блузки не скрывали этого факта.

– Почему вы так думаете? – спросил я.

– Просто вы торчите тут, – сказала она и кивком указала на стакан в моей руке, – с выпивкой.

– Все торчат тут, – возразил я, – с выпивкой. – Я немного смутился и рассердился из-за того, что кто-то обратил внимание на моё одиночество.

– Если вы займёте меня беседой, – сказала девушка добродушно, несмотря на мой тон, – мне не придётся есть пирог.

Я нахмурился, глядя на кусок пирога, от которого уже пару раз откусил.

– А что с ним не так?

– Углеводы, – сказала она и надула щёки.

– У вас просто кость широкая, – галантно заметил я.

Она рассмеялась.

– Пойдёмте отсюда, – сказала она, – пока я ещё пролезаю в двери.

Так я познакомился с Мариан Джеймс. Мы прошли в застеклённую веранду-оранжерею, сели среди филодендронов, и она рассказала мне о себе, а я рассказал ей о ком-то, кем не являюсь.

Девушку звали Мариан Джеймс, двадцать девять лет, без детей. Она тоже рассталась с мужем и тоже преподавала в средней школе.

– Историю, – сказала она.

Когда я уточнил: какой раздел истории, она ответила:

– Американскую историю. Это всё, на что могут рассчитывать несчастные маленькие ублюдки в средней школе. В результате мы вскоре будем окружены людьми, уверенными, что математика, порох, уличное освещение и театр – достижения исключительно белых англосаксов-протестантов.[37]

Своего бывшего мужа Мариан описала как чудака, которому наскучила спокойная семейная жизнь и он решил заняться фотографией и контрабандой марихуаны в Мексике.

– Выключись, расстройся, отбрось коньки – вот моё напутствие Сонни,[38] – сказала она. – А тебе совет: никогда не доверяй взрослому мужчине, которого зовут Сонни.

Моя собственная история могла быть не менее красочной, но я старательно избегал этого искушения. С чувством неловкости я повторил выдумку Макса насчёт того, что я гражданский сотрудник на базе Кваттатунк, хотя теперь, побывав там, я мог бы рассказывать о базе с некоторым знанием дела. И я объяснил, что мы с Максом подумываем снять квартиру в городе.

– Для удобства, – сказал я.

– У вас там на базе недавно ночью случилась какая-то заварушка, – вспомнила Мариан.

«Дорогуша, я и был этой ночной заварушкой», – подумал я, но вслух произнёс:

– Да, я читал об этом в газете. Но само событие прошло мимо меня.

– Говорят, там взорвали забор или что-то в этом роде?

– Ворота, – уточнил я. – Но не главные, а те, что возле складов.

– В газете писали, что это были «Синоптики», переодетые в армейских офицеров. – В уголках глаз Мариан собрались морщинки, она покачала головой. – На мой взгляд, это какая-то дичь.

– Я не знаю, – сказал я. И подумал, что ложь должна быть более увлекательной, чем правда, а не менее. Я ухитрился солгать так, что мог бы получить приз за «скукоту года».

Мы продолжили беседу в том же духе. Военные не раскрывали подробности о том, что пропало на базе, и Мариан спросила меня об этом, а я ответил, что не знаю. Она спросила: не знаком ли я с часовым, на которого напали? Я сказал: нет. О, я был в ударе; девушка от напряжения едва не заснула.

Боже, мне нужно выпить.

– Тебе чего-нибудь налить? – спросил я.

– Пойдём вместе.

Итак, мы пошли на кухню и, пока я наливал бурбон, услышал, как Мариан сказала кому-то, стоящему спиной к нам:

– О, Фред, хочу познакомить тебя с моим другом Гарри Кентом, он работает на военной базе. Гарри, это Фред Стоун, он работает в…

Стоун! Я шмякнул бутылку обратно на стол и в ужасе оглянулся. Мужчина только начал оборачиваться, но мне не обязательно было видеть его лицо, чтобы узнать. И не нужно было дослушивать объяснение Мариан, где он работает. Это был Стоун – тюремный охранник! Тот самый, который каждый раз сопровождал меня в кабинет начальника тюрьмы и, стоя у меня за спиной, скептически переминался с ноги на ногу.

– Упс, – вырвалось у меня. Захлопнув рот рукой, я развернулся, протаранил толпу и выскочил через кухонную дверь.

– …тюрьме. Гарри?

Теперь нужно поддерживать легенду. На задней веранде стояли четверо, я протиснулся мимо них, всё ещё зажимая рот рукой, и перевалился через перила, как старый матрас. Я повис вниз головой, ощущая, что все четверо поспешно возвращаются в дом.

Я остался в одиночестве. Глядя на траву подо мной, я отстранённо заметил, что на ней начинает образовываться слой снега. Снегопад усиливался.

Я обречён. Всё пропало. Я мёртв, я обречён.

На веранде послышались шаги. Мои плечи напряглись, словно я лежал на плахе в ожидании взмаха топора.

– Гарри? – Это был голос Мариан.

Я медленно выпрямился и столь же медленно обернулся. Мариан стояла одна, глядя на меня с некоторым беспокойством.

– Ты в порядке, Гарри? – спросила она.

Дверной проём за её спиной был пуст, хотя в кухне хватало народу.

– Думаю, всё в порядке, – сказал я. – Прости, мне показалось, что меня сейчас стошнит.

– Ну ты и рванул, – сказала она, и тут в дверях показался Стоун, выглядывающий наружу.

Так что в первый раз я поцеловал Мариан Джеймс, чтобы скрыть своё лицо.