Спасите, меня держат в тюряге

2

Меня зовут Гарольд Альберт Честер Кюнт. Мне тридцать два года, и я не женат, хотя раньше я трижды делал предложение девушкам, с которыми у меня завязывались романтические отношения. Все три отказали; две сделали это смущённо и уклончиво, что в некотором смысле было даже хуже самого отказа. Третья была честна со мной, сказав: «Прости, Гарри, я люблю тебя, но просто не могу представить, как проведу остаток жизни в качестве миссис Кунт». Я поправил её: «Кюнт, с умлаутом». Но это не помогло.

Я не виню своих родителей. Им-то известно, что наша фамилия издавна происходит от немецкого слова Kunst, означающего «искусство». Они, чистокровные арийцы-антифашисты, эмигрировали в эту страну в 1937 – не потому, что воспылали любовью к Америке, а потому, что возненавидели то, во что превратилась Германия.

Насколько было возможно, мои родители старались оставаться немцами с того времени и по сей день, сначала поселившись в Йорквилле – немецком квартале Манхэттена[4] – а позже проживая в немецких районах других городов штата. Отец в конце концов выучился говорить по-английски не хуже любого местного, но моя мама до сих пор больше немка, чем американка. Никто из родителей, похоже, никогда не задумывался о скрытом (ну да, как же) смысле фамилии, которую мы носили.

А я задумался. Шуточки на эту тему начались, когда мне было четыре – может и раньше, не помню – и не прекращались всю мою жизнь. Я бы с радостью сменил фамилию, но как объяснить такой шаг родителям? Я их единственный ребёнок, родившийся довольно поздно, и я просто не мог их так обидеть. «Дождусь, пока они умрут», – говорил я себе, но родители оказались из числа долгожителей; кроме того, подобные мысли ставили меня в положение человека, желающего смерти своим близким, и это только усугубляло ситуацию.

Я довольно рано пришёл к выводу, что моя фамилия – ни что иное, как злая шутка, сыгранная надо мной глумливым Богом. Конечно, отомстить Богу напрямую я никак не мог, но можно что-нибудь устроить Его созданиям – этим любителям насмешек – тут, внизу. И за свою жизнь я как следует оттянулся.

Свою первую проделку я осуществил в восемь лет. Её жертвой стала моя учительница во втором классе – бессердечная женщина с отвратительным характером, которая держала детей в ежовых рукавицах, словно сержант морской пехоты, муштрующий провинившихся новобранцев. Она имела привычку посасывать ластик на кончике карандаша, придумывая наказание для всего класса за мелкий проступок одного ученика. Однажды я выковырял тёмно-серый ластик из обычного карандаша марки «Тикондерога» и заменил его на тёмно-серый сгусток собачьих фекалий, тщательно придав ему соответствующую форму. Мне потребовалось два дня, чтобы улучить момент и подбросить заряженный карандаш ей на стол, но ожидание и затраченные усилия оправдались. Выражение на её лице, когда она наконец сунула карандаш в рот, было настолько феерическим – учительница выглядела, как скомканная фотография самой себя – что весь класс был счастлив до конца учебного года. И это без учёта лягушек, кнопок, подушек-пердушек, протекающих авторучек, лимбургского сыра и дырявых стаканов, что последовали за ластиком. Эта женщина день за днём набрасывалась на учеников, словно пьяница с delirium tremens,[5] но всё было тщетно. Я был неутомим.

И неуловим. Позже я прочёл одно изречение председателя Мао о том, что партизан – это рыба, плавающая в океане народа, но я уже знал это в восемь лет. Учительница в ответ на мои выходки неизменно наказывала весь класс, и я понимал, что некоторые мои одноклассники с радостью выдали бы виновного, будь у них такая возможность. Поэтому я соблюдал строжайшую конспирацию. Кроме того, мои действия не ограничивались авторитетными фигурами; одноклассники также провели бо́льшую часть учебного года «наслаждаясь» патокой, чихательным порошком, липкой жвачкой и взрывающимися лампочками, и были бы не прочь пообщаться с автором всех этих приколов. Но меня ни разу не ловили, хотя однажды я оказался на грани разоблачения, когда трое одноклассников зашли в туалет, где я натягивал полиэтиленовую плёнку на унитазы. Однако я был на редкость сообразительным для восьмилетнего мальчика, не растерялся и сообщил, что только что обнаружил эту плёнку на унитазах и теперь хочу снять её, пока кто-нибудь не стал жертвой неприятного казуса. Меня похвалили за то, что я чудом избежал провала, и я остался вне подозрений.

Итак, во втором классе прочно сформировались основные принципы моей жизни. Я был обречён подвергаться глупым насмешкам из-за своей фамилии, но на это я собирался дать отпор столь же глупыми, но куда более убедительными хохмами. И я буду действовать тихой сапой.

Так и шло год за годом, пока мне не стукнуло тридцать два, и в солнечный воскресный полдень в начале мая я не разложил реалистично раскрашенный женский манекен с раскинутыми в стороны ногами на капоте «Шевроле Импала», припаркованного у скоростной магистрали Лонг-Айленда, к западу от пересечения с Гранд‑Централ‑Паркуэй.[6] Вернувшись спустя сорок пять минут из местного бара, я обнаружил, что одним из последствий моей выходки стало столкновение семнадцати автомобилей, в котором пострадало около двух десятков человек, включая трёх детей, о которых упоминал начальник тюрьмы Гадмор, а также двух членов Конгресса Соединённых Штатов и молодых незамужних леди, что ехали с ними в одной машине.

Ни начальник тюрьмы, ни я не коснулись в разговоре этих конгрессменов, но именно они стали решающим фактором. Даже с учётом пострадавших детей я, возможно, отделался бы условным сроком и предупреждением, но благодаря конгрессменам мне впаяли от пяти до пятнадцати в тюряге штата.