Спасите, меня держат в тюряге

5

Меня заперли в комнате, полной баз для бейсбола, пока решали, что со мной делать. Их было четверо: Джерри Богентроддер, двое зэков, что видели меня за укладкой футбольной формы, и мужик в гражданке, который прятался в шкафчике.

– Мы можем избавиться от тела, – расслышал я голос одного из них, когда дверь закрывалась. – С этим проблем не будет.

– Послушаем, что скажет Фил, – ответил Богентроддер, и послышались удаляющиеся по коридору шаги.

Я по-прежнему не соображал во что вляпался, но в одном был уверен: Питер Корс совершенно верно советовал мне избегать этой компании. Я точно видел их всех во дворе рядом с Филом Гиффином, даже мужика из шкафчика. Будь у меня выбор – я обязательно держался бы от них подальше весь свой срок.

Сидя на штабеле из баз, я предавался мрачным думам. Эх, если б я только мог обуздать своё любопытство. Вот бы меня не переводили сюда с производства номерных знаков. Хорошо бы те конгрессмены отправились в Атлантик-Сити какой-нибудь другой дорогой. И почему мне не повезло родиться с другой фамилией…

Я провёл за этим занятием около двух часов, прежде чем меня осенило: шанс выжить всё же есть. То тело, об избавлении от которого они говорили – моё, не так ли? Хочу ли я такого развития событий? Определённо нет. Смогу ли я одолеть четырёх или пятерых матёрых зэков, один из которых вооружён пистолетом? Ни в коем случае. Но смогу ли я остаться в живых вопреки всем этим безрадостным обстоятельствам? Возможно.

Моё спасение возможно благодаря простому факту: я заключённый в стенах исправительного учреждения. Поскольку сейчас я был назначен на работу, меня не хватятся до ужина. Но как только обитатели моего блока выстроятся для переклички перед ужином – моё отсутствие заметят. И где же в последний раз видели Кюнта? В спортзале. Значит, оттуда и начнутся поиски.

Итак, всё, что мне нужно – продержаться до ужина и неизбежного обыска. Потом меня найдут, спасут и я смогу рассказать охране обо всём, что видел и слышал. После чего буду в безопасности. В относительной.

Во всяком случае, мне будет безопаснее, чем если бы от моего тела «избавились».

Что ж, если я собираюсь дожить до ужина, то лучше всего не подпускать к себе тех крутых парней. И самый простой способ это сделать – забаррикадировать дверь.

То есть использовать те бейсбольные базы, на которых я сидел. Эти квадраты со стороной примерно пятнадцать дюймов и двухдюймовой толщины, были изготовлены из прочного серого брезента, набитого то ли землёй, то ли другим увесистым комковатым веществом. Обычно их использовали на поле во время бейсбольных матчей, но сейчас был ноябрь – межсезонье для бейсбола – и все базы убрали сюда: два десятка тяжёлых, увесистых, квадратных подушек, сложенных у стены.

Перетаскивать их было непросто, но моя жизнь стоила затраченных сил. Я по одной подтаскивал базы и складывал вплотную к двери. «Ну-ка, попробуйте теперь её открыть!» – подумал я.

Моя импровизированная баррикада достигла пояса, когда дверь распахнулась – она, вот сюрприз, открывалась наружу. В проёме стоял Фил Гиффин, а я замер напротив с базой в руках. Он окинул моё сооружение кислым взглядом и спросил:

– Ты что, готовишься к наводнению?

– Э-э, – только и смог выдавить я.

– Убери это дерьмо с прохода, ладно?

Дверь открывалась не в ту сторону, кто бы мог подумать. Всё ещё держа в руках провисшую базу, я спросил:

– Вы ведь не собираетесь меня убивать, правда?

Не знаю почему, но его лицо не казалось мне похожим на лицо убийцы; он не стал бы так злиться, если б собирался меня прикончить.

– Только этого мне не хватало, – сказал Гиффин, – бесследно пропавшего зэка. Убери эту хрень, чтобы мы могли нормально поговорить.

Я торопливо, одну за другой, оттаскивал базы от двери, пока баррикада не уменьшилась до двух баз в высоту. Гиффин перешагнул через неё, вошёл и присел на стопку, которую я сложил слева от двери. Он достал сигареты, закурил и стал наблюдать, как я убираю оставшиеся базы. Затем сказал:

– Закрой дверь. Садись.

Я закрыл дверь и сел.

Гиффин скептически посмотрел на меня и произнёс:

– М-да, по тебе и не скажешь.

Я не знал, что он имеет в виду, поэтому промолчал.

– Я мельком просмотрел твоё личное дело, – сказал он.

Это меня удивило. Я на тот момент пробыл в Стоунвельте недостаточно долго, чтобы знать: трасти негласно управляли повседневной жизнью тюрьмы, подобно тому, как кадровый сержантский состав обеспечивает жизнедеятельность армии. Гиффин просто обратился с просьбой к другому трасти – конторскому служащему при начальнике тюрьмы Гадморе – и получил моё дело быстрее, чем если бы запрос поступил напрямую от начальника.

Меня внезапно кольнул стыд. Я не знал, за что сидит Гиффин, но сильно сомневался, что за розыгрыши, и почувствовал неловкость новичка, случайно досадившего старому профи. Поэтому я молчал и старался выглядеть раскаивающимся.

– Похоже ты из тех, про кого говорят: молодой да ранний, – сказал Гиффин, всё ещё изучая меня, словно не мог поверить собственным глазам. – В любом случае, ты круче, чем выглядишь, так что я дам тебе шанс.

О чём, во имя Господа, он говорит? Потом я вспомнил формулировки из обвинительного заключения – условные преступления, в которых меня обвиняли – и всё встало на свои места. Власти не могли привлечь меня к суду за то, что я выложил манекен без одежды на капот своей машины, да и пристрастие к розыгрышам не является уголовным преступлением, хотя, по мнению некоторых людей, такую статью стоило бы внести в Уголовный кодекс. Обвинительное заключение звучало несколько расплывчато, но включало такие слова, как: «тяжкие телесные повреждения», «злой умысел», «умышленное нападение», «попытка причинить вред». Меня осудили с помощью синонимов, не совсем точно объясняющих, что именно я натворил.

В итоге Фил Гиффин был готов принять меня за равного, хотя бы условно. Разумеется, к такому решению его подтолкнули и собственные мотивы: в его интересах было сохранить тайну и не делать ничего такого, что могло привлечь внимание властей. Но и вводящие в заблуждение записи в моём личном деле, безусловно, сыграли свою роль. Если бы Гиффин узнал, что я закоренелый безалаберный шутник, которому нельзя доверять, он, скорее всего, предпочёл бы позволить своим приятелям избавиться от моего тела, а затем в наглую переждал последующий обыск.

Я был овцой в волчьей шкуре, но в данный момент находился в безопасности.

Гиффин наклонился ко мне поближе. От сигареты, торчащей у него изо рта, поднимался дым, клубясь вокруг острых краёв его лица. Прищурившись сквозь дымку, он сказал:

– Расскажу-ка я тебе одну историю, Кунт.

Я кивнул, не став поправлять его произношение.

– Когда лет четырнадцать назад этот спортзал только строили, – начал Гиффин, – сидел тут один парень, отбывающий пять-десять, а двоюродный брат его жены был в числе субподрядчиков. Ты следишь за моей мыслью?

Я пока не улавливал о чём он, но кивнул.

– Так вот, – продолжил Гиффин, – жена того зэка купила дом через улицу от тюрьмы – с той стороны, где снесли другие старые дома. А её двоюродный брат с парой ребят прорыли под улицей туннель, из подвала дома – прямиком до строящегося спортзала. Дошло?

– И он сбежал, – предположил я.

Как я решил, туннель сохранился и по сей день, и Гиффин со своими корешами, по-видимому, замыслили побег. Я невольно оказался в окружении отчаянных уголовников, планирующих побег из тюрьмы, и мне чертовски повезло, что, судя по документам, я представлялся им таким же отъявленным негодяем.

Но Гиффин покачал головой.

– Ты что, рехнулся? – сказал он. – Я ж говорю: тот парень отбывал пять-десять. Сколько бы он отсидел? Три года, а потом вышел бы по УДО. И чего ради ему сбегать, чтобы оказаться в списке разыскиваемых?

– О, – произнёс я. Пять-десять означает срок от пяти до десяти лет. – Тогда я не понимаю, – признался я.

– Ты представляешь, что такое туннель?

– Думаю, да.

– Хорошо, – сказал Гиффин. – Он начинается в подвале, проходит под улицей и приводит к спортзалу. Тот субподрядчик занимался укладкой бетонных блоков для внешних стен, и вот что он сделал: возвёл на одном участке лишнюю перегородку – получилось пространство между двух стен около трёх футов шириной, о котором никто не знает. Ещё он добавил бетонные ступени, ведущие вниз, в туннель.

– Из шкафчика, – догадался я.

– Точняк, – подтвердил он. – Три шкафчика в ряду не открываются снаружи без ключа. Если потянуть за ручку, кажется, что дверцы заклинили. Ну, ты знаешь, как эти шкафчики подчас заедает?

Я кивнул.

– За этими тремя шкафчиками, – сказал Гиффин, – и расположены ступени лестницы, ведущей к туннелю.

– Здорово, – сказал я. – Но, если тот парень не хотел сбегать, то зачем ему туннель?

– Не догоняешь?

– Увы, – ответил я. – Не догоняю.

Гиффин наклонился ещё ближе, так что дым сигареты застилал ему глаза, и похлопал меня по колену.

– Через туннель он ходил домой обедать, – сказал он.

Я обалдел.

– Во-во, – согласился Гиффин. – Последние пятнадцать месяцев своего срока, два-три раза в неделю, часов в десять утра он уходил домой: чпокал жену, съедал немного пасты, смотрел утренние повторы телепередач, здоровался с детьми, когда те приходили из школы, а потом тащился обратно в тюрягу – к вечерней перекличке.

– Потрясающе, – сказал я.

– Прямо в точку, Кунт, – согласился он.

– Зовите меня Гарри, – предложил я.

– «Потрясающе» – самое подходящее слово, Гарри. – Гиффин подмигнул мне сквозь сигаретный дымок и наконец выпрямился. Сидя на стопке баз – ноги слегка расставлены, руки на коленях – он подытожил: – Теперь ты понял, что к чему.

Я задумался.

– Постойте-ка, – сказал я. – Ведь всё это происходило четырнадцать лет назад. Тот человек давным-давно на свободе.

– Ну да. Уж не думаешь ли ты, что это он тебя вырубил?

Я не знал, что думать.

– И здешний люд до сих пор пользуется туннелем? – спросил я.

– В натуре, – самодовольно усмехнулся Гиффин, чувствуя себя на коне. – Несколько избранных. Мы назначаем сами себя на работу в спортзале, составляем расписание – кто когда выходит, и берём от жизни всё, что можем.

– Вы сами выбираете эту работу?

Гиффин снова подмигнул мне.

– У некоторых из нас есть кое-какое влияние, – пояснил он.

Снова эта привилегированная прослойка трасти, хотя я об этом ещё не знал.

– Значит, мне не полагалось здесь находиться, так? – уточнил я.

– До этого дня, – сказал Гиффин, – нам удавалось не допускать сюда чужаков. Но у начальника будто вожжа под хвост попала, когда дело коснулось тебя. Обычно, когда начальник тюрьмы по какой-то причине хочет поощрить парня лёгкой работой и направить сюда, мы с друзьями убеждаем его передумать. Если зэк из мозговитых, мы отправляем его в библиотеку. Если обычный чувак – устраиваем его водителем или, скажем, посыльным. Но тут начальнику приспичило приобщить тебя к командной работе или что-то в таком духе. Тебе, понимаешь ли, надо было посмотреть, как люди взаимодействуют во время занятий спортом. Никто из нас не смог его переубедить.

– Сожалею, – заметил я.

Гиффин пожал плечами.

– Это не твоя вина, – отозвался он. – Мы думали, может, удастся поморочить тебе голову, пока не узнаем тебя получше. Или через неделю-другую сплавить тебя куда-нибудь по-тихому.

– То есть – убить?

– Да нет, чёрт возьми. Что ты зациклился на убийствах? Мы бы просто подкинули тебе под койку заточку накануне проверки, или что-то вроде. Тебя лишили бы привилегий в виде этой работы.

– А, – протянул я.

– Но в первый же день, – произнёс Гиффин с явным раздражением, – ты сунул нос, куда не следует, и напоролся прямиком на Эдди, когда тот возвращался. – Он покачал головой. – Поверить не могу в такую хренотень.

– Я заметил, что мимо моей двери шмыгают какие-то люди, – объяснил я. – А вы с Джерри Богентроддером вели себя так таинственно, что я подумал о подпольной игре в покер.

– Эх, если бы игра в покер, – вздохнул Гиффин, затем решительно хлопнул ладонями по коленям. – Ладно, хрен с ним, – сказал он. – Вроде ты сто́ящий чувак, рискнём взять тебя в долю.

– Спасибо, – пролепетал я.

– Держи язык за зубами и не суй больше нос не в своё дело, – предупредил он. – И тогда рано или поздно наступит и твоя очередь малость прогуляться.

– Я ценю это, мистер Гиффин, – сказал я.

– Зови меня Фил, – сказал он, встав и протянув руку для рукопожатия. – Добро пожаловать на борт, Гарри, – добавил он.

Я тоже встал и пожал его ладонь.

– Рад знакомству, Фил, – сказал я.