Спасите, меня держат в тюряге

1

Временами мне кажется, что я хороший человек, а иногда – что плохой. Хотел бы я определиться, чтобы точно знать, какой позиции придерживаться.

Первое, что сказал мне начальник тюрьмы Гадмор:

– В общем-то ты не такой уж плохой парень, Кунт.[2]

– Кюнт, – поспешно поправил я и пояснил: – Пишется с умлаутом.

– С чем?

– С умлаутом. – Я оттопырил два пальца, словно собираясь ткнуть ими кому-нибудь в глаза. – Две точки над U. Это немецкая фамилия.

Гадмор нахмурился, всматриваясь в мои бумаги.

– Здесь сказано, что ты родился в Райе, штат Нью-Йорк.

– Да, сэр, – кивнул я. – Рай,[3] штат Нью-Йорк.

– Получается, ты гражданин США, – сказал он и пристально посмотрел на меня сквозь очки в проволочной оправе, словно ожидая, что я начну с ним спорить.

– Мои родители переехали из Германии, – сказал я. – В 1937.

– Но ты родился здесь. – Гадмор постучал пальцем по столешнице, будто подчёркивая, что это произошло прямо в этом кабинете, на столе.

– Так я и не отказываюсь от американского гражданства, – сказал я.

– И не советую тебе этого делать. Ни к чему хорошему это не приведёт.

Я решил, что путаница с моим происхождением распутается сама собой, и любые слова тут излишни, поэтому помолчал. Начальник Гадмор ещё некоторое время угрюмо разглядывал меня, очевидно, желая убедиться, что от меня больше не последуют спорные заявления, затем опустил взгляд, продолжив изучение моего личного дела. На макушке у него имелась круглая лысина, похожая на меленькую оладью на мёртвом ёжике. Голова выглядела очень серьёзно.

Здесь всё было всерьёз: начальник, кабинет, сам факт, что мы находились в тюрьме. Теперь я оценил эту серьёзность по достоинству – как мне кажется, нужда в ней давно назревала в моей жизни. Похоже, тюрьма пойдёт мне на пользу.

Начальник тюрьмы погрузился в чтение моей биографии. Я убил немного времени, рассматривая латунную табличку с его именем на столе: «Начальник тюрьмы Юстас Б. Гадмор». Затем я принялся оглядывать этот маленький захламленный кабинет: тёмные картотечные шкафы, фотопортреты государственных чиновников, развешанные на казённо-зелёных стенах, перекосившиеся венецианские жалюзи на большом окне позади стола. Глядя в окно поверх лысины начальника, я видел что-то напоминающее небольшой сад, окружённый каменными стенами тюрьмы. Толстый пожилой мужчина в тюремной робе под серым ноябрьским небом обматывал мешковиной кустарники, растущие по периметру сада. Узкая, мощёная кирпичом дорожка отделяла кусты и газон от центральной клумбы, которую поздней осенью покрывали лишь мёртвые засохшие стебли. «Следующей весной, – подумал я, – увижу, как там распускаются цветы». В целом это была вдохновляющая мысль.

Начальник тюрьмы Гадмор поднял голову. Когда он смотрел на меня сквозь очки, я уже не видел его лысину.

– Мы тут не любим шутников, – сказал он.

– Да, сэр, – ответил я.

Тук-тук – он постучал пальцем по моему делу.

– Мне это чтение не кажется забавным, – заявил он.

– Согласен, сэр. – Желая расположить Гадмора к себе, я добавил: – Я вылечился, сэр.

– Вылечился? – Он прищурился, словно стараясь спрятать глаза за скулами. – Ты хочешь сказать, что был психом?

Хотел ли я это сказать?

– Не совсем, сэр, – ответил я.

– На суде не было заявления о невменяемости, – сказал Гадмор.

– Нет, сэр. Потому что я не был психом.

– Уж не знаю, кем ты был, – сказал начальник, снова постучав пальцем по документам – тук-тук, – но ты причинил немалый вред ряду людей.

– Да, сэр.

– В том числе троим детям.

– Да, сэр.

И двум конгрессменам, хотя ни один из них об этом происшествии не распространялся.

Гадмор сдвинул брови, вперился в меня взглядом, подался ко мне, не вставая с кресла. Таким неуклюжим образом он давал понять, что на моей стороне; хочет понять меня, разобраться – что со мной не так – и исправить.

– Я усвоил урок, сэр, – сказал я. – И хочу встать на путь исправления.

Охранник, стоявший возле двери – он сопровождал меня сюда из ориентационного центра, где я провёл первую ночь в исправительном учреждении Стоунвельта – переступил с ноги на ногу, и скрип его огромных чёрных ботинок прозвучал пренебрежительно и недоверчиво. Он уже не раз слышал эти сказки.

Тук-тук. Начальник тюрьмы Гадмор задумчиво смотрел мимо меня. А я смотрел на то, как старый садовник снаружи невозмутимо справляет нужду на куст. Закончив, он застегнул штаны и обернул куст мешковиной. Зима, похоже, будет тёплой.

– Вопреки советам от разных инстанций…

Я вздрогнул, вновь сосредотачивая внимание на начальнике тюрьмы Гадморе, который наградил меня суровым взглядом.

– Да, сэр, – сказал я.

– Вопреки, как я уже сказал, советам от разных инстанций, – продолжил он, – я решил предоставить тебе работу. Не знаю, понимаешь ли ты, что это значит.

Я постарался выглядеть заинтересованным и благодарным.

– Это значит, – сказал Гадмор с необычайно серьёзным выражением лица, – что я даю тебе возможность. Мало кто предпочитает целыми днями валять дурака в камере, но рабочих мест хватает примерно на половину наших заключённых. Новички обычно должны доказать, что они на что-то годятся, прежде чем получить работу.

– Да, сэр, – сказал я. – Понимаю. Спасибо.

– Я делаю исключение для тебя, Кунт, – сказал начальник, снова неправильно произнеся мою фамилию, – потому что ты не попадаешь ни в одну из наших обычных категорий. – Он начал перечислять, загибая пальцы: – Ты не профессиональный преступник. Ты…

– Нет, сэр, – вставил я.

– …не бунтарь. Ты…

– Нет, сэр.

– …не… э-э… – Гадмор казался слегка раздражённым. – Обязательно каждый раз говорить «Нет, сэр»? – заметил он.

– Нет, сэр, – ответил я и тут же прикусил нижнюю губу.

Гадмор снова опустил взгляд на моё личное дело, словно читал его вслух.

– На чём я остановился?

– Я не бунтарь, – подсказал я.

– Верно. – С серьёзным видом кивнув мне, он продолжил загибать пальцы. – Ты не совершил преступление на почве страсти. Ты здесь не из-за наркотиков. Ты не растратчик и не уклонялся от уплаты налогов. К твоему случаю не подходит ни одна из наших стандартных категорий заключённых. В каком-то смысле, ты вообще не настоящий преступник.

Это было довольно близко к истине. В конце концов, что такого я совершил? Ну, подумаешь – припарковал автомобиль на обочине скоростной магистрали Лонг-Айленда днём в воскресенье в начале мая. Однако этот аргумент уже был отвергнут судом, так что я не стал сейчас к нему возвращаться. Я просто старался выглядеть усердным и послушным, готовым без возражений принять любое решение, к которому начальник тюрьмы Гадмор сочтёт нужным прийти.

– Поэтому я прикрепляю тебя, – сказал он, – к номерным знакам.

Перед моими глазами возникла картина: я, украшенный номерными знаками спереди и сзади. Очевидно, начальник имел в виду что-то другое.

– Сэр?

Он понял, что я не понял.

– Мы здесь занимаемся изготовлением номерных знаков, – пояснил Гадмор.

– А, вот оно что.

– Я назначу тебя, – он снова бросил быстрый взгляд на документы, словно там говорилось, куда именно меня следует назначить, – в упаковочный цех, где знаки раскладывают по конвертам и коробкам.

Уединение в камере, должно быть, хуже, чем я себе представлял, если заключённые рады получить подобную работу.

– Спасибо, сэр, – сказал я.

Ещё один взгляд в моё личное дело.

– Ты получишь право на условно-досрочное освобождение, – сообщил Гадмор, – через двадцать семь месяцев.

– Да, сэр.

– Если ты искренне настроен исправиться…

– О, так и есть, сэр.

– …соблюдай наши правила, – сказал он. – Избегай дурных компаний. Эти два года могут стать самыми полезными в твоей жизни.

– Надеюсь на это, сэр.

Гадмор подозрительно зыркнул на меня. Моё старание, наверное, выглядело чуть более пылким, чем он привык видеть. Однако он не стал заострять на этом внимание, а просто напутствовал:

– Что ж, тогда удачи, Кунт.

«С умлаутом», – подумал я, но промолчал.

– Если будешь вести себя должным образом, то я не увижу тебя в этом кабинете до дня твоего освобождения.

– Да, сэр.

Гадмор кивнул охраннику:

– Идите, Стоун.

Затем он закрыл папку с моим личным делом и бросил её в наполовину заполненный лоток на краю стола, после чего уставился на столешницу, словно меня уже не было в кабинете.

Тюремные правила требуют, чтобы охранники первыми открывали и придерживали дверь для конвоируемых заключённых. Сделав вид, что я не знаю этого, я быстро, но притворяясь, что замешкался, оказался у двери раньше охранника. Поворачиваясь, я незаметно сплюнул в ладонь жевательную резинку, которую всё это время держал за щекой, и прилепил её к нижней стороне ручки, открывая дверь. Эта марка резинки остаётся влажной и липкой больше получаса после того, как её вынешь изо рта, даже если из неё уже ушёл весь вкус и аромат.

Я придержал дверь, но Стоун грубоватым жестом велел мне двигаться дальше. Я послушался, зная, что охранник возьмётся за ручку только снаружи, закрывая дверь. Мы вдвоём вышли из кабинета и направились через утоптанный земляной двор тюрьмы к моему новому дому.