Стрелок ушел на войну

Глава 9. Примечательные случаи

Глава 9 Примечательные случаи Та зима 1915-1916 годов выдалась влажной. Дождь шел почти каждый день, и хотя редко когда становилось достаточно холодно, чтобы [все это] замерзало, ночи всегда были достаточно промозглыми, чтобы вызывать острый дискомфорт. Несколько раз все покрывалось тонким слоем льда, и случилась пара небольших метелей. Вода и жидкая грязь в наших траншеях стояла на уровне от лодыжек до пояса, и жили мы как ондатры. Глядя на это с высоты сегодняшнего дня, я не понимаю, как люди могли это пережить, но удивительный факт заключается в том, что мы не только выжили, и у нас было очень мало всяких разных болезней, и, судя по тому, что мне известно, не было ни одного случая ревматизма или пневмонии. Как это воспринимали другие? Полагаю, примерно так же, как и я. Они были очень патриотичными, эти канадцы. Гораздо больше, чем средний человек, которого я встречал позже в армии Соединенных Штатов. У американцев, похоже, не было ощущения, что они в буквальном смысле боролись за родину. Это был скорее жест признания за помощь, оказанной нам французами во время Войны за независимость, и, вместе с участием солдат-добровольцев, он воспринимался скорее как забава и приключение, чем как патриотический долг. Но МЫ, канадцы (я подчеркиваю это мы, потому что, пока я находился на канадской службе, я сердцем и душой был канадцем) осознавали, что мы сражались за Британию — за Родину. Мы воспринимали эту игру серьезно, понимая, в общем-то, что грязь является ее частью, а бюрократизм или начальство, которые делали все возможное, чтобы предоставить подходящую одежду, не заслуживали наших обвинений. Кроме того, мы чувствовали, что они и в самом деле были обеспокоены нашим благополучием. Все это время мы больше узнавали о войне и быстро становились теми, кого можно было назвать “настоящими солдатами”. Знаете, на изучение этой игры уходит много времени. Конечно, многие из тех, кто наиболее подготовлен как физически, так и морально, никогда не научатся ей. В современной войне дела идут таким образом, что многие просто погибают прежде, чем они окажутся в милях от врага. И с теми снарядами, прилетающими по всей территории [на расстояние] примерно миль десять за линию фронта, особенно по дорогам, многие из них — такие люди как водители санитарных и транспортных машин, артиллеристы и некоторые штабные офицеры — вообще никогда не попадают на фронт. Их убивают, и я полагаю, они [также] имеют право на всю ту честь, которую им можно оказать, но очень жаль, что у них даже не было возможности увидеть в чем тут дело. Это можно узнать только на фронте. Знаю, что здесь многие очень хорошие люди и хорошие солдаты придут в бешенство и обидятся на такое замечание. Они, как и артиллеристы, будут утверждать, что они были “на фронте”. Что ж; все, что я могу сказать, так это то, что “на войне существует только один настоящий фронт, — там, где между вами и противником нет никаких других чертовых людей”. Время от времени его видят офицеры-артиллеристы, корректирующие огонь, и сопровождающие их связисты; также замечалось, что некоторые штабные офицеры в спокойное время обходили линию фронта, но, по бóльшей части, их обязанности удерживают их вдали. Прямо здесь, я хочу упомянуть одного офицера штаба, который, похоже, получал удовольствие, приходя на передовую линию, и это был не

кто иной, как H.R.H. принц Уэльский[110] — или, как он был тогда известен, капитан Виндзор. Этот парень точно хотел увидеть все [своими глазами]. Вот такое заявление, вероятно, прозвучит весьма глупо, но я готов смириться с последствиями: “Ни один солдат не годится для битвы, пока он не пройдет через нее”. Обмозгуйте это сами. В мирное время солдат можно поготовить к войне. Для случайного человека, обывателя, и даже для самого неопытного солдата это может считаться достаточным для того, чтобы сделать его пригодным к бою. Но я надеюсь продемонстрировать вам, что это совсем не так. Подготовка к войне, то есть обучение, которое получают все солдаты, заключается в том, чтобы обучить их личной санитарии (чтобы они могли поддерживать себя в хорошей физической форме); действиям в сомкнутом и развернутом строю; использованию оружия, которым они вооружены, и его обслуживанию; а также дисциплине, которая в широком смысле охватывает все другие требования. Все эти вещи они могут изучить в любом учебном лагере. Но опыт, который делает их пригодными к бою, имеет гораздо более серьезный характер. Как легко понять, его можно обрести только в самом сражении. Невозможно повести людей сквозь артиллерийский и пулеметный огонь (который наверняка убьет и ранит некоторых из них) в учебном лагере. Сразу после почти двух лет реальных боевых действий, в 1917 году, автор этих строк, будучи командиром пулеметного батальона Тридцать восьмой дивизии в Кэмп-Шелби, в штате Миссисипи, предложил [сделать] такое генералу, командиру дивизии, и после этого был назван сумасшедшим. “Ну, — сказал я, — многим из них все равно придется получить свое, как только они пойдут в бой, так почему бы не дать остальным [возможность] кое-что узнать об игре, прежде чем они зайдут настолько далеко, что санитары-носильщики не смогут найти их два или три дня”. Но, как я уже сказал, эту идею быстро отвергли, поэтому все, что я смог сделать, это попытаться рассказать тысяче или около того людей, находящимся под моим командованием, что они могут ожидать, и больше об этом не задумываться. Подготовку к сражению можно назвать “последипломным” образованием, и никто не может претендовать на получение по нему диплома, пока он фактически не поучаствовал в качестве бойца, по крайней мере, в одном бою. Ничто из того, что может быть написано или сказано, никакие слова, не могут выразить или принести понимание реального опыта. Обычная подготовка к войне — это только основа, а настоящая игра должна быть изучена только в ее процессе. Человек может вызубрить все учебники наизусть и может быть способен повторить их досконально, может быть опытным стрелком и все такое, но только в реальном бою он может по-настоящему обрести себя. В старые времена, когда люди шли в бой плечом к плечу и выигрывали или проигрывали [сражения] благодаря массовым построениям, это было не так уж важно, но в этом году от Рождества Христова, после начала светопредставления, это в значительной степени индивидуальное и личное дело, когда каждый солдат [сам] по мере сил находит лучшее решение, ради блага общего дела и сохранения собственной жизни. Стрелок находит положение дел совсем иным, чем то, к которому он привык на стрельбище. Тяжелое и трудное передвижение, подкрадывание или переползание по адскому опустошению, которым является современное поле битвы, среди разрывов

взрывающихся снарядов и диких пронзительных звуков рикошетирующих осколков, треска и свиста пуль, среди дыма и пыли — да, это другое. Здесь он должен научиться использовать все имеющиеся укрытия, и в то же время держать темп наступления; он должен научиться выискивать отдельные цели и целенаправленно стрелять по ним, а не просто вести огонь в общем направлении противника. Такого в избытке будут производить пулеметы и автоматические винтовки.[111] Если стрелок и будет вообще сохранен в составе будущих армий, то это произойдет только благодаря тому факту, что он может и будет добросовестно и умело вести точный и эффективный огонь по отдельным, индивидуальным целям. Напрасно было бы ожидать, что любой человек, впервые подвергшийся такому испытанию, сможет должным образом себя контролировать и начнет делать что-либо, что приближается к разумному, логическому мышлению. Когда человеку приходится переползать через бруствер, где пули вспарывают мешки с песком, а снаряды“свистелки” с грохотом проносятся поверх его головы и разрываются вокруг, у него из головы улетучиваются многие вещи, которые он учил в тренировочном лагере. Его единственная мысль — что он непременно получит свое, как только высунет голову поверх. После нескольких таких представлений, если он выживает, то уже прекрасно знает, что между пулями и снарядами есть достаточно места, и у него есть как минимум равные шансы избежать их. Когда наступает такое время, он имеет право называться “обученным” солдатом — ветераном. (Я смиренно утверждаю, что ни один солдат не заслуживает почетного звания ветерана, если он лично не прошел хотя бы через один настоящий бой в качестве полноценного участника). За день до рождества 1915 года, сразу после полудня, я бездельничал на нашей огневой позиции на ОП-7 (опорный пункт №7). Это был один из редутов нашей второй линии траншей. [Стоявший] всего лишь в четырехстах ярдах от нашей передовой линии и менее чем в пятистах от позиций противника, он был оборудован на небольшом возвышении под прикрытием деревьев на опушке Bois Carré. Оттуда, под защитой нависающих веток деревьев, я мог просматривать не только бóльшую часть нашей собственной траншеи, но и значительную часть территории, занятой противником. Прямо передо мной лежала дорога, ведущая из Ипра в Висшаетт. В том месте, где эта дорога пересекала нашу линию фронта, у нас был пулеметный пост, который теперь — мы находились в [огневой] поддержке — была занят пулеметной командой Двадцатого батальона. Справа от меня простиралось поле цикория, через которое шёл один из наших ходов сообщения. На этом поле, примерно в ста ярдах за нашей передовой линией, одна из наших батарей траншейных минометов только что закончила оборудовать окоп, в котором они установили один из своих минометов. Очевидно, враг обнаружил это место, потому что сейчас они подвергались обстрелу падающими вокруг да около гаубичными снарядами, скорее всего, пятидюймовками, и я от нечего делать смотрел наэто и думал, когда случится прямое попадание. Людей там не было, потому что подобное оружие, [как у них], применялось только по ночам. Так вот, траектория этих снаря

дов пролегала прямо над пулеметным постом на передовой, и [пулеметный] расчет как раз там обедал, когда один из снарядов, не достигнув цели, упал посреди них, убив и ранив несколько человек. Один из раненых находился в таком тяжелом состоянии, что было крайне необходимо немедленно отвезти его на перевязку, чтобы спасти ему жизнь. Ход сообщения в цикории, почти полностью залитый грязью, был непроходим. Офицер призвал добровольцев, чтобы те вынесли раненого в тыл по дороге, вследствие чего они оказались бы полностью на виду у врага. Мы уже потеряли на этой дороге несколько человек убитыми, и знали, что вон там в лесу прятался хороший снайпер, но офицер рассудил, что в канун Рождества вряд ли кто-нибудь станет стрелять по безоружным носильщикам. Но он так думал, не понимая хладнокровных и совершенно нечеловеческих инстинктов тех немцев. Когда они вышли на дорогу, двое мужчин с носилками и сопровождающий их офицер (он не просил бы своих людей рисковать там, где он не был бы готов разделить с ними риск), я внимательно наблюдал за ними, страшась того, что и случилось на самом деле. Как только они дошли до открытого участка дороги пуля попала в одного из носильшиков, и, прежде чем остальные успели спрятаться, упал и второй. Третий выстрел сразил офицера, который пытался помочь раненому. Со своей позиции я мог видеть каждую пулю, попадавшую в воду на дороге, и, таким образом, очень точно отвизировать позицию снайпера. Суда по небольшому углу падения — пули падали в пределах пятидесяти футов от людей, пройдя через их тела, — было очевидно, что снайпер находился на одном из деревьев за передовой линией противника. На протяжении месяца я пытался найти этого парня, и, прослеживая траекторию от попаданий некоторых его пуль, сузил его местонахождение очень ограниченным участком местности. Теперь я был в нем уверен — крупное дерево с толстыми ветвями, верхушка которого была срезана снарядом и при падении расположившаяся таким образом, что образовывала плотную массу запутанных ветвей высотой около двадцати пяти или тридцати футов. Без сомнения, это и было тем самым местом. Так вот, этот редут ОП-7 был секретной позицией. Замаскированный, скрытый деревьями, он так никогда не был обнаружен противником — или, по крайней мере, у нас была причина так думать, поскольку его никогда не обстреливали. Помимо пулеметного расчета, там располагался пехотный взвод и пост связистов, которые удобно размещались в настоящих блиндажах на обратной стороне холма. Были отданы очень строгие указания, что с этой позиции не должно производиться никаких выстрелов, за исключением случая атаки [противника]. Конечно, я знал об этом, — но это был не первый раз, когда я не подчинился приказам, и не последний, если уж на то пошло. Не долго думая, я развернул пулемет и начал осыпать пулями эту верхушку дерева, одновременно выслав одного из своих людей на нашу батарею (Шестнадцатую), чтобы те начали действовать. Внизу, на передовой линии, пулеметы Двадцатого [батальона], казалось, уловили суть дела, поскольку там быстро открыли огонь из всех своих стволов, и когда через нескольких минут к нам присоединилась артиллерия, это зазвучало как настоящая битва — однако, односторонняя, поскольку ответного огня не открывалось. Один из наших людей, наблюдавший через полевой бинокль, сообщил, что видел, как с дерева свалился человек. Не могу за это поручиться, но знаю, что с того дня у нас больше не было проблем с тем конкретным снайпером, и я всегда с любовью лелеял надежду, что мы действительно в него попали.

Той ночью я принял приглашение офицера-артиллерийского наблюдателя одной из наших батарей провести с ним рождественский ужин в кафе “Дикебуш Этан”. Рядом с нашими позициями и в пределах зоны досягаемости вражеского огня было несколько мест, где все еще оставались местные жители, удовлетворявшие аппетиты солдат. Одним из них было и это место — на берегу пруда Дикебуш. Очевидно, до войны это было приметное и дорогое придорожное заведение, теперь же оно было буквально окружено артиллерийскими орудиями, вероятно, не менее чем полдюжиной батарей, которые пользовались укрытием, предоставляемым лесом “Риджвуд”, находящимся прямо перед ним, а многие артиллерийские офицеры квартировали в самом кафе. Мы выскользнули с передовой вскоре после наступления темноты и через час уже были на месте встречи. Его батарея, казалось, устроила большое застолье. Кроме меня, там было еще несколько гостей, офицеров разных подразделений с этого участка фронта. Я был единственным не-офицером (сержантом), но капитаны и майоры относились ко мне как к равному — и лейтенантам пришлось, волей-неволей, делать то же самое. Это такая штука, характерная для работы на переднем крае, — если вы играете в игру и проявляете небольшую инициативу, то звание и чин ничего не значат. У них оказалась настоящая индейка и, конечно же, в дополнение ко всем обычным гарнирам, рождественский сливовый пудинг. А напитки? Безусловно! Все, что вы хотели, было прямо здесь, и ждало вас. Все мы, конечно же, были в восторге, но не думаю, что кто-то стал недееспособным. У всех нас была наша работа, которую нужно было делать, и мы знали это — и полагаю, выполняли ее. Но на два-три часа мы забыли войну. Настало время песен, и как же зазвенели те старые стропила. Были спеты все привычные святочные песни и рождественские гимны, а затем мы взялись за остальные. Мне посчастливилось знать несколько характерных американских песен, которые я и добавил в меру своих способностей. К счастью, все чувствовали себя так хорошо, что почти любой шум звучал как музыка, поэтому мне это сошло с рук. Всем пришлась по душе “The Old Grey Mare” (спетая без цензуры),112 и еще долгое время после этого мне доводилось слышать эту песню, когда ее напевали или пели офицеры и солдаты многих британских полков по всей линии фронта. Но это была просто небольшая передышка. На следующий день было Рождество — по обоюдному согласию, стрельбы не было. Было так тихо, что это беспокоило, — казалось таким неестественным. Солдаты обеих сторон показывались безнаказанно, даже ходили на нейтральную территорию, чтобы поохотиться за сувенирами, но не было никакого близкого братания, подобного тому, как мы слышали, случилось в прошлом году. В рождественский день 1914 года, по-видимому, войска вышли прямо из своих позиций и развлекались на ничейной земле. Припоминаю, что впервые прочитал об этом в книге Яна Хэя “Первая сотня тысяч”.[113] Во всяком случае, я часто слышал об[112]

этом из уст других, которые там были. Представьте, в одном месте немцы даже вынесли пианино и провели настоящий концерт. Однако в это второе Рождество, несмотря на то, что по обоюдному согласию или по предварительной договоренности по подпольным каналам, обеим сторонам было хорошо известно, что стрельбы не будет, мы, тем не менее, избегали их. Они фактически намеренно убили нескольких наших невооруженных носильщиков во второй половине предыдущего дня, и я, например, не мог этого забыть; поэтому, пока остальные парни ходили там между позициями, и немцы также бродили вокруг у всех на виду, я проводил свое время прямо за затвором пулемета — с опасением, или, может быть, это была надежда — что они что-то начнут. У меня есть и всегда было много близких друзей, как рожденных в Германии, так и немецкого происхождения, но я готов официально заявить, что пока жив, я никогда не буду доверять чести или человечности любой германской военной организации. Это просто не в рамках их кодекса чести или поведения — называйте это, как хотите — соблюдать что-то, граничащее с человечностью, когда они воюют. Через несколько дней после Рождества немцы обстреляли то кафе в Дикебуше и попали в майора и еще в двух или трех других [офицеров], которые были на нашей вечеринке. Конечно, мы знали, что кто-то из завсегдатаев этого места передал сообщение на ту сторону фронта, но так и не узнали, кто это был. Во всяком случае, во время обстрела никого из гражданских лиц там не было. Это была одна из трудностей в той войне во Фландрии. Слишком большая часть местных была за Германию, и у них существовало много способов передачи информации на ту сторону. Так тянулась зима. У нас было достаточно возможностей для наблюдения и изучения различных видов снарядов, а также минометных мин и винтовочных гранат. Из [числа] последних, примерно в это время немцы выпустили гранату под названием “ананас”. Она была размером с человеческий кулак и имела форму, напоминавшую фрукт, который и дал ей название, и, чтобы довершить сходство, имела глубокие насечки крест-накрест спереди и сзади, придававшие ей клетчатый вид. После взрыва каждый из маленьких сегментов превращался в смертельный боеприпас, точно так же, как и у ручных гранат Миллза — только эти были несколько больше [по размерам]. Ими стреляли из обычной служебной винтовки обычным боевым патроном, в центре их находилось отверстие для пули, а сама граната приводилась в движение пороховыми газами выстрела. Задний конец гранаты был снабжен тремя маленькими лопастями, которые действовали как рули, удерживая эту штуковину в прямом положении, поскольку они взрывались только при ударе, посему если их носик не ударялся прямо о какой-то твердый предмет, они не срабатывали. При запуске этих штуковин немцы следовали определенной практике, делая несколько выстрелов из винтовки, как своего рода маскировку, и прямо посреди них выстреливали гранату, но мы быстро научились замечать разницу в звуке выстрела, когда граната запускалась — он был своеобразно приглушенным и легко узнаваемым. Поэтому, когда мы слышали его, то просто прятались и наблюдали, чтобы посмотреть, где приземлится граната. Всего за один день, в непосредственной близости от одного из наших пулеметов, упало более пятидесяти этих балабаек, не нанеся при этом ни малейшего ущерба. Несколько из них, не разорвавшихся, было подобраны, поэтому у нас появились широкие возможности их изучить. Однако примерно через день они всетаки смогли поразить одного человека — “Пэдди” Логана. Он услышал ее приближе[109]

ние и прижался к стенке бруствера, но, к сожалению, граната ударила по верхней части тыльного траверса сразу за ним и взорвалась, осколки попали ему в голову, вследствие чего он вскоре умер. С тех пор мы редко видели какие-либо винтовочной гранаты старой формы — я имею в виду шомпольного типа. Этот более новый вид [гранат] мог выстреливаться из боевой винтовки штатным патроном, в то время как другие должны были выстреливаться с помощью холостого патрона и, в некоторых случаях, из специальной винтовки. Кто-то, примерно в то же время, обнаружил, что расширяющиеся пороховые газы, вылетающие из дульного среза винтовки, были на самом деле эффективными метательными зарядами, и что эти газы сами по себе, без помощи шомпола или другого штыря, засунутого в ствол оружия, вызывали силу, достаточную для метания одной из небольших гранат на несколько сотен ярдов. Что касается ручных гранат: да, сначала они были именно такими, сделанными вручную и бросаемыми вручную. Если кто-то захочет изготовить один из первых образцов, которые использовались нами, я могу легко рассказать ему, как это сделать. Во-первых, возьмите небольшую консервную банку из-под варенья. Будучи американцем, вы, возможно, не поймете, что я именно имею в виду, но, глядя в кухонный шкаф, я вижу несколько маленьких банок из-под молока “Borden”.[114] Как раз то, что нужно. Найдите себе банку такого же размера, и откройте ее, не используя обычный консервный нож. Если у вас нет под рукой штыка, возьмите хороший кухонный нож или топорик для разделки мяса и прорежьте ее наверху крест-накрест, отогнув углы — точно так же, как вы открыли бы любую банку где-нибудь в лагере, где у вас нет под рукой обычного консервного ножа. Затем возьмите шашку 40- или 60-процентного динамита и отрежьте от нее около дюйма. После этого возьмите детонатор и около дюйма обычного огнепроводного шнура, вставьте шнур в детонатор и обожмите его. (Если вы действительно крепкий парень, вы сделаете это своими зубами). Пробейте в шашке отверстие и вставьте в нее детонатор — осторожно зажав его, чтобы он не выскользнул. Вставьте в банку динамитную шашку[115] и наполните пространство вокруг нее какими-нибудь мелкими, но тяжелыми предметами, которые вы сможете найти. Если под рукой нет россыпи гаек и болтов, вполне подойдет гравий. Потом все, что вам нужно сделать, это прижать углы открытой банки, и она готова к работе. Чтобы быть уверенным, что она загорится легко и быстро, разрежьте конец огнепроводного шнура там, где он торчит из банки и обмажьте его щепоткой динамита. Некоторые люди настолько консервативны, что им не нравится это делать, поэтому они просто вставляют в разрезанный взрыватель оторванную спичечную головку. Вот и все. Все, что вам нужно сделать, когда вы захотите ее использовать, — это зажечь ее и бросить. Я [специально] написал дюйм огнепроводного шнура, потому что боюсь, что какой-нибудь предприимчивый юноша может воспринять это всерьез, и мне хочется дать ему шанс. На самом деле, многие такие гранаты, зажженные и брошенные из одной траншеи, подбирались и возвращались обратно до того, как они взрывались.

Во время войны было разработано множество других видов гранат. Немецкая граната-“картофелемялка” была довольно топорной на вид, но на самом деле очень удобной в использовании. У них была шутливая привычка оснащать некоторые из этих штуковин взрывателями мгновенного действия, а затем оставлять их лежать на нейтральной полосе, где их мог подобрать кто-то из наших людей. Если бедняга пытался использовать эту штуку, он подрывался в ту же минуту, как только дергал за шнур. На мой взгляд, граната Миллза была лучшей из всех, разработанных во время войны. Она была компактной, легко переносилась, и была надежна в работе. К этому времени могли появиться гранаты и получше, я не знаю. Очень многие люди, в том числе те, кто действительно служил в армии, говорят и пишут об осколках снарядов или гранат как о “шрапнели”. Когда я слышу или вижу в печати эту фразу, — “осколок шрапнели”, — это всегда действует мне на нервы. Любой человек, который хоть сколько-нибудь разбирается в этом, знает, что не существует таких вещей, как осколков шрапнели — если только каждая отдельная пуля не называется осколком. В кого-нибудь может попасть колпачок взрывателя, что, как я знавал, случалось, или кто-то может быть поражен корпусом [шрапнельного снаряда], как я имею веские основания знать из болезненных воспоминаний. Но сама шрапнель, пули, которые и составляют реальный, эффективный компонент этого особого класса снарядов, полностью отличается от осколков обычного фугасного боеприпаса. Изобретенный полковником Британской Армии Шрапнелем на излете восемнадцатого века, снаряд, носящий его имя, является не чем иным, как летающим дробовиком — это полый стакан, наполненным железными шариками, с разрывным зарядом в основании. Трубка взрывателя может устанавливаться на подрыв на любой желаемой дистанции, после чего шарики рассыпаются и накрывают значительную площадь. Шрапнель особенно эффективна на открытой местности, но очень редко используется против укрепленных позиций. Единственное, что способно пробить или разрушить бруствер — фугасный (H.E.) снаряд.[116] Примерно в то же самое время мы познакомились с новыми бронебойными пулями, выпущенными немцами. Однажды утром я стоял с несколькими солдатами в нише, где у нас была резервная пулеметная установка. Бойница была защищена одной из обычных стальных пластин, которые обыкновенно использовались в смотровых щелях, через которые мы вели наблюдение за фронтом. Не помню точную толщину этих пластин, но обычные винтовочные пули их не пробивали. У немцев были точно такие же, и было обычным делом кому-то время от времени постреливать в них — для пристрелки, или чтобы просто “позвонить в колокольчик” ради забавы. Так что, когда в пластину ударила пуля, никто не обратил на это никакого внимания. Вскоре прилетела другая и после еще одна. К этому времени мы начали задаваться вопросом, что бы это значило. Вдруг кто-то вскрикнул и показал на пластину. Да, этот парень, конечно, умел стрелять, и очень жаль, что он никогда не увидел эту группу [попаданий]. В пластине было три отверстия, всех их можно было накрыть трехдюймовым кругом. Только по счастливой случайности — и ничего более — никто из нас не стоял прямо на линии огня, и пули летели в тыльный траверс и поверх него (в этом месте он был очень низким). Мы быстро навалили несколько мешков с песком на заднюю стенку, чтобы словить следующую [пулю], но на сегодня это было все. Другие все-таки

подобрали одну или две пули позже, и еще одну я вытащил из амбразуры на другой огневой позиции. Это был один из немногих настоящих сувениров, которые я привез с собой. Пуля эта была очень компетентно описана капитаном Кроссманом в статье в журнале “Scientific American”. Она состояла из цельного сердечника из очень твердой стали, примерно двадцать пятого калибра, завернутого в лист мягкого свинца, и все это было заключено в нечто, напоминающее обычную медно-никелевую оболочку обычной пули. Оболочка той, которую я сохранил, была настолько сильно смята, что в этом моменте я не могу быть уверенным, и хотя мне довелось увидеть еще пару других, извлеченных целыми из мешков с песком, я не могу их припомнить. Конечно, мы сразу же нагромоздили за этими пластинами много мешков с песком, и на этом все. Столкнувшись с такой ситуацией, наши люди начали искать способ сровнять счет. Они усовершенствовали свои собственные бронебойные пули, но лично я никогда их не видел и не использовал. Позже, когда танки стали обычным явлением на поле боя, в [таких пулях] возникла значительная потребность, но так случилось, что пока я находился с подразделением, моя команда никогда не имела их в своем распоряжении. Но я видел множество “слоновьих винтовок”, которые были привезены и розданы для применения против амбразур “фрицев”.[117] И хотя у меня много раз выпадал шанс опробовать эти тяжелые двуствольные винтовки, по тем или иным причинам — которые даже мне сейчас кажутся странными, — в то время я не интересовался ими в достаточной мере, чтобы хотя бы тщательно их осмотреть. Полагаю, я был настолько полностью погружен в свой пулемет и снайперскую работу, что в моем одностороннем сознании в то время не было места для чего-либо еще. Не знаю, сделали ли эти большие двухствольные ружья какую-либо эффективную работу. Это был лишь один из многих маленьких второстепенных вопросов, наподобие того, как привезти на фронт собак, чтобы убить крыс. Да, они действительно так сделали — привезли собак, чтобы те ликвидировали втраншеях крыс. Когда первой собаке довелось попасть в наш сектор, я находился прямо на месте, и мог лично наблюдать трагический конец того, что начиналось как безобидное оживление и веселье. Можно также немного отвлечься и рассказать об этом прямо здесь, потому что история, о которой я вам рассказываю, так или иначе много раз пересказывалась от начала до конца. Примерно в трехстах ярдах за нашей передовой линией находился небольшой ручей или “бек”, как его называют на фламандском. Этому случилось называться Балларбеком. Он был узким, шириной может быть футов двадцать, но глубоким, и по обеим его сторонам каймой тянулись небольшой кустарник и неизбежные ивы, которые в этой части мира можно встретить повсюду, особенно вдоль изгородей и каналов, — обычно “подстиженные”, то есть с отрезанными верхушками, поэтому они никогда не вырастают высокими, а имеют широкую форму с наклоненными к земле ветвями, что создает тем самым хорошее укрытие. Так вот, среди этих густых ивовых деревьев мы обнаружили очень укромное местечко и организовали там небольшой личный полевой склад боеприпасов или тайник.

В то время мы скопили около шестидесяти или семидесяти тысяч “истинных” пулеметных патронов, и внимательно за ними присматривали. Время от времени мне приходится отклоняться от темы, чтобы объяснять эти вещи, потому что многие из тех, кто прочтет [эту книгу], не имели возможности из первых рук научиться многим вещам, которые мы познавали на собственном опыте, и, зачастую, в самых неблагоприятных условиях. Хотя нам редко доводилось сталкиваться с серьезной нехваткой боеприпасов, то есть патронов фабричного производства, использовавшихся нами, мы вскоре обнаружили, что очень немногие торговые марки, производимые под давлением требований войны, хоть чего-то стóили при использовании в пулеметах. Чтобы оружие работало идеально, совершенно необходимо, чтобы патроны были подходящими. Под этим я подразумеваю, что они должны иметь такую однообразную конструкцию и сборку, чтобы все они правильно помещались в патроннике, плотно прилегали [в нем], чтобы гильза не разрывалась под давлением при стрельбе; капсюли должны располагаться одинаково; гильзы не должны быть слишком твердыми или слишком мягкими, а пули должны иметь одинаковый калибр и быть посажены в гильзы на точно заданную глубину. Это просто для напоминания о некоторых вещах, которые отличают хорошие боеприпасы от всех прочих. Существовало несколько торговых марок, выпускаемых старыми, известными компаниями и некоторыми правительственными Арсеналами, которые действительно соответствовали стандартам и мы могли рассчитывать на то, чтобы они будут работать должным образом в любое время. И когда нам попадались партии [патронов] этих конкретных фирм, мы взяли себе за правило припрятывать все, что можно, для использования в чрезвычайных ситуациях, стреляя между делом остальными, когда у нас было достаточно времени на устранение задержек, замену сломанных выбрасывателей, и тому подобное. Этот конкретный полевой склад, или, как его называли мы, канадцы, “тайник”, был наполнен всеми теми хорошими боеприпасами к пулемету, которые мы смогли “сэкономить” за последние два месяца. В предыдущие годы я часто “накапливал” боеприпасы в Кэмп-Перри, поэтому такая практика в эти дни оказалась полезной, и я обычно думал о патронах, которые таскал там, в Огайо. (Там стрельба прекращалась в шесть часов; однако здесь она продолжалась всю ночь). Один из наших ходов сообщения проходил прямо рядом с нашим тайником, и когда нам удавалось прихватить коробку с хорошими боеприпасами, мы сразу же проскальзывали туда и прятали ее вместе с остальными. Ход сообщения был оборудован таким образом, чтобы переход через ручей находился в укрытии. Это был просто мостик из съемного настила с опорой или “перилами” посередине, достаточно крепкий, чтобы выдержать цепочку солдат. Четверо наших людей (из пулеметной команды) находились в тайнике с боеприпасами, припрятывая несколько коробок, которые удалось добыть в тот день. Мы брали их, когда и где только могли, и если некоторые из пехотных рот в непосредственной близости недосчитывались своего боекомплекта, — то неважно, нам обычно удавалось заменить то, что мы взяли, равным количеством других патронов, которые хорошо работали в их винтовках, и они не чувствовали разницы. Примерно в это же время по ходу сообщения случилось проходить группе вновь прибывших новичков, и странным было то, что один из группы, офицер, нес на руках собаку. Это был симпатичный маленький песик, и все останавливались, чтобы посмотреть на него и удивиться, “как же так [он здесь очутился]”, — нам было известно, что

для того, чтобы его привезти, нужно было особое разрешение, собаки на фронте были строго запрещены. За годы, прошедшие после войны, я узнал о “боевых собаках” все — точно тем же образом, каким я узнал о феноменальной стрельбе из пистолета моих бывших соратников на [Великих] равнинах: посредством фильмов. То, что я, человек, на протяжении последних сорока или около того лет исколесивший весь Запад от Мексики до Канады, так и не научился “поливать огнем” из пистолета или попадать в человека в каком-то конкретном месте навскидку по сигналу, который обычно давали, когда требовалось стрелять, заставляет меня стыдиться за самого себя. Ну, такова жизнь — век живи, век учись. Как только офицер с собакой подошел к мостику, из-под его ног стремглав выскочила большая крыса и спикировала в ручей. Эти крысы выглядели чем-то средним между обыкновенными крысами и ондатрами. Как в воде, так и на суше, они чувствовали себя как дома. (Маленькая ремарка: мы были вынуждены стать такими же, так что они могли научиться этому тем же способом, что и мы — в силу обстоятельств). Как бы то ни было, как только офицер (я так никогда и не узнал его имени или звания) повернулся, чтобы сказать своим людям пригнуться и немного растянуться при переходе [через ручей], собака увидела крысу и, будучи истинным псом, сразу же погналась за ней. Выпрыгнув из рук своего хозяина, она приземлилась на мостике и оттуда сиганула в воду, следуя за крысой, которая уже развила хорошую скорость вверх по течению, к тому месту, где наши люди прятали боеприпасы. Я как раз пришел посмотреть, как у парней идут дела и как раз вовремя, чтобы стать свидетелем “трагикомедии”, — если вы понимаете, о чем я. Не думая ни о чем другом, офицер и люди во главе колонны начали преследовать эту крысу. Они помчались прямо вдоль берега на открытое пространство, где их могла увидеть вся Германия, пытаясь заколоть эту крысу штыками. Томас (он отвечал за наш наряд) закричал: — Ложись! Ложись, вы, охламоны! — И присовокупил еще более выразительные ругательства — Ложись! Ложись, Христа ради, неужели вы выжили из ума? Из-за вас немцы обстреляют нас через минуту! Он и другие из нашей группы пытались остановить погоню и, увидев меня, как только я прибыл на место происшествия, подбежали ко мне. Я уже знал, что это значит, и увел их обратно в относительное укрытие траншеи, а затем вышел и попытался словами достучаться до возбужденных охотников за крысами. Но все было бесполезно; они были охвачены охотничьей лихорадкой и были полны решимости догнать этого грызуна. Пробыв несколько недель, люди уже привыкли бы к тому, что по ночам в блиндажах крысы ползают прямо по ним, но они были новичками в военной игре и не знали этого. Не прошло и минуты, как прилетели “свистелки”, взрываясь в округе с пугающей точностью. “Фриц” знал все об этом месте, поэтому использовал только шрапнель. Люди растянулись в ручье и рядом с ним, в то время как длинная колонна в траншее укрылась как могла. Обстрел длился всего несколько минут, но, по крайней мере, дюжина человек оказалась убита и гораздо больше людей было ранено. Поскольку офицер исчез, мне удалось с помощью страшных проклятий выровнять голову колонны и вывести их вверх по траншее. Томас и другие ребята из нашего подразделения делали для раненых все что могли, пока не появились санитары. Офицера же и собаки и след простыл. Позже я узнал, что пёс был тем, кого называют “гончая для охоты на выдр”, и что его привезли, чтобы посмотреть, будет ли подобная собака полезна для избавления

траншей от крыс. Из того, что я разглядел в действиях этого [человека], я бы без колебаний проголосовал: “ДА”. Полагаю, некоторое время назад мы говорили о бронебойных пулях. Что ж, пока мы обсуждаем эту тему, я могу с таким же успехом рассказать вам о своем опыте с “разрывными” пулями. Мы много слышали об этих пулях — точно так же, как вы будете время от времени сталкиваться с солдатом, который скажет вам, что он был ранен одной из них. Не претендуя на авторитет в подобных вещах, [скажу], что я не верю и никогда не верил, что немцы когда-либо использовали что-то подобное, по крайней мере, не на солдатах в окопах. Конечно, я знаю, что разрывные пули выпускались. У меня есть большой том, напечатанный правительством США, представляющий собой отчет наших офицеров, которые выступали в качестве официальных военных наблюдателей во время Крымской войны, и в котором очень точно описаны несколько видов таких пуль. Также есть еще один официальный отчет комиссии, возглавлявшейся генералом Шериданом, которая наблюдала за операциями во время Франко-прусской войны. Более того, я на самом деле видел их, использовавшихся в патронах .45-го и .50-го калибра, выпускавшихся для использования в наших американских винтовках. Все, что я попытался отобразить здесь, — это [лишь] мое мнение о том, что такие пули не использовались во время последней войны. Помимо сложности и затрат на их изготовление для современной, мощной винтовки, для этого не было никаких иных причин. Эффект подобной пули, как таковой, уже достаточно “взрывной”. Воздействие любых пуль, выпущенных из немецкого “Маузера”, было очень похожим на воздействие пули весом 150 гран, выпущенной из “Спрингфилда”. На коротких дистанциях, из-за высокой скорости, она имеет взрывное действие, и не только его, — когда она попадает в цель, она и звучит как взрыв. Пули могут злобно свистеть вокруг вас, но потом внезапно вы услышите “шлеп”, и человек рядом с вами падает. Если это случается днем и вы смотрите в его сторону, вы сможете увидеть небольшой пучок ткани, торчащий из его одежды. Где бы не вылетала пуля, она захватывает с собой чуток одежды — лишь небольшой кусочек ткани — но это ни с чем не перепутаешь, точно так же, как безошибочен звук пули, попадающей в человека. Как я уже сказал, на коротких дистанциях это [слышится как] громкое и отчетливое “чмок” или, как уже говорилось, “шлеп”. (Если кто-то из читателей может вспомнить звук вылетающей пробки от шампанского, это вот примерно такой звук). И воздействие пули на близком расстоянии также наводит на мысль о взрыве, особенно если она попала в крупную кость. Я помню один случай, когда один из наших солдат был ранен в колено (это был человек по имени Т.М. Фленаган, и он был ранен 2-го января 1916 г.), и пуля почти оторвала ему ногу. Он умер еще до того, как его смогли доставить на перевязочный пункт. Я упоминаю эти детали, чтобы любой человек с пытливым умом мог проверить меня в случае, если он усомнится в любом из моих утверждений. На более длинных дистанциях пуля проскальзывает внутрь, если только можно использовать этот термин. Если она не попадает в голову, возникает лишь слабый звук. Могу припомнить только один случай, когда в человека попала пуля, застрявшая у него в ноге, и в тот момент он не имел об этом никакого представления. Он просто выходил из уборной в тысяче или около того ярдов позади передовой линии и запутался в какой-то старой [колючей] проволоке у входа. Один из шипов застрял в его штанине выше колена и сильно его уколол. Выругавшись, солдат выпутался и пошел дальше.

Той ночью он все еще жаловался на боль, и брат сказал ему, что ему лучше вернуться на перевязочный пункт и попросить их обработать царапину йодом. Он так и сделал, — и из “царапины” хирург извлек немецкую пулю. Просто одна из случайных, шальных пуль, которые время от времени залетали сюда, но она поразила его как раз в тот момент, когда он наткнулся на проволоку. Этого человека звали Уильямс — это был брат одного из наших сержантов-пулеметчиков. Мои друзья дома часто спрашивали меня об опыте, который мы получили с отравляющим газом. Полагаю, что лучший способ объяснить его, — это заявить, что после первой разрушительной атаки с газообразным хлором в апреле 1915 года, до того времени, как я уехал в феврале 1917 года, у нас возникало очень мало серьезных трудностей с ним. Когда в сентябре 1915 года моя дивизия прибыла на фронт, мы были оснащены так называемыми “респираторами” — капюшонами или шлемами из ткани, которые были пропитаны определенными химическими веществами, служащими для нейтрализации действия хлора. По моему опыту, единственный случай, когда они нам потребовались, случился ночью 19-го декабря, когда враг снова пытался удушить нашу линию обороны и пустил газ. Бóльшая его часть досталась войскам слева от нас и в нашем тылу, но кое-что перепало и нам. Однако мало кто из нашего батальона был выведен из строя. Атака закончилась неудачей, так как она была быстро остановлена винтовочным огнем. Примерно в то же время немцы начали использовать различные химические снаряды, — в основном со слезоточивым газом, — и нам выдали специальные защитные очки с губчато-резиновой прокладкой, которые оказались достаточной защитой от такого газа. Они только начанали использовать фосген и другие действительно смертоносные газы, горчичный газ[118] начал применяться намного позже, после того, как я покинул фронт, поэтому ничего не могу сказать по этому поводу. Примерно первого января 1916 года мы получили несколько противогазов нового типа. Их называли “башенными шлемами” — Бог знает почему — и по одному было выдано каждому пулеметному расчету, вместе с одним из новых стальных шлемов. Идея, я полагаю, состояла в том, что, по крайней мере, один из членов расчета мог бы выжить и продолжать [работу], даже если бы все остальные оказались убиты. Никто особенно не хотел быть обремененным этим дополнительным весом, поэтому их обычно скидывали на кого-то из новичков. У всех нас были наши респираторы, и мы полагали, что они являлись достаточной защитой. Вскоре мы научились различать настоящие и химические снаряды как по звуку в полете, так и по взрыву. Звук нельзя выразить словами, но в дополнение к обычному “свисту”, у химических снарядов был какой-то булькающий или журчащий звук. Взрыв был очень легким — ровно настолько, чтобы открыть контейнер и выпустить газ, и его невозможно было ни с чем перепутать, если кто-то оказывался достаточно близко, чтобы заметить его вообще. Со временем поступило достаточно запасов, чтобы снабдить всех солдат как противогазами нового типа, так и стальными шлемами, но многие из нас откладывали ношение последнего до тех пор, пока не были вынуждены это сделать, получив лич

ный приказ и т.п. Всякий раз, вспоминая, когда я впервые надел свой, не могу удержаться от улыбки. До этого я носил его, перебросив через руку. Получив очень резкий и решительный “нагоняй”, я надел его и пошел вдоль траншеи, чтобы взглянуть на стоявший там пулемет. Не пройдя и десяти ярдов, прямо над моей головой разорвался большой “шерстистый медведь”, а кусок стали угодил прямо по этому “кумполу” с достаточной силой, чтобы сбить меня с ног и оставить в шлеме весьма заметную вмятину. Как я только что сказал, пока я находился в Канадском корпусе, ядовитый газ не приносил нам никаких значительных неудобств. Бóльшую часть неприятностей нам причиняла артиллерия. “А теперь скажите мне: почему так было?” (Этот вопрос задала девушка). Я отвечу вам: только потому, что солдаты-пехотинцы полагались на собственные ноги и собственную выдержку — а эти вещи не слишком-то хорошо защищают от снарядов. Артиллерия работала с разных дальностей. Трехдюймовка американской армии, 75-миллиметровая французская пушка, британские 18-фунтовки — все они имели примерно одинаковую дальность; в этот же класс попадали и немецкие 77-мм орудия. Что многие из нас, пехотинцев и пулеметчиков, никогда не могли понять, так это почему артиллеристы не стреляли друг в друга. Они точно знали, где стоят батареи противника. Для чего, черт возьми, существовали их самолеты-корректировщики? Каждое действие в войне имеет целью отобрать определенные участки местности у врага. Либо это, либо настолько разметать его личный состав, что они просто лягут на землю и станут “хорошими щенками”. Что ж, люди северных рас не принимают поражение подобным образом. Мы приняли на себя множество обстрелов — но, к вечной славе канадской армии, и в целом — [разве] нас когда-нибудь колошматили? Я заявляю на весь мир — НИКОГДА. Лично я не плачусь об этом. Я пошел на войну, ожидая, что это будет довольно трудным [делом]. Так и было. Поэтому надеюсь, что вы поймете, что я не жалуюсь на то, что случилось с нами или со многими достойными людьми, которых уже нет здесь, чтобы рассказать вам об этом. Все вышеперечисленные орудия были “пушками”, — то есть орудиями, стрелявшими снарядами с высокой начальной скоростью, и с, соответственно, низкой или настильной траекторией. От любого снаряда такого типа или от [снарядов] других “пушек”, более крупного калибра — в основном тех, которые использовались во флоте — шансов уклониться было очень мало. Некоторые из этих последних, использовавшихся немцами, достигали [в размерах] примерно одиннадцати дюймов. У французов и англичан были гаубицы калибра 12 и 15 дюймов. Конечно, все знают об оригинальной “Большой Берте”,119 применявшейся немцами. Любопытно, что будучи изготовленными на австрийских заводах “Skoda”, они были вовсе не немецкими. Они применялись для подавления бельгийских заграждений, и мы видели множество больших воронок, образованных взрывами этих 42-сантиметровых снарядов в районе Ипра, но насколько мне известно, после зимней кампании 1914-15 годов использовались они мало. Однако было множество других [орудий], меньшего калибра, делавших нашу жизнь невыносимой. Одно из них, в частности, тоже австрийское, выстреливало сна[119]

ряды диаметром около одиннадцати дюймов. У всех этих больших снарядов взрыватели находились в основании, а не в носовой части, и зачастую все это основание, которое было размером с большую тарелку и ввинчивалось в сам корпус, при разрыве отлетал и нёсся по воздуху на милю и более. Для использования против любых траншей или укрепленных позиций гаубицы намного более эффективны, чем пушки, потому что они стреляют навесным огнем и снаряды падают, соответственно, под большим углом. Снаряды пушек летели по сильно настильной траектории и часто, после попадания в твердую поверхность, рикошетили на мили от цели. Помимо легких полевых пушек — обычно называемых “свистелками” — как немцами, так и союзными армиями, наиболее широко использовались орудия примерно шестидюймового калибра, снаряды которых назывались “чемоданами”. У англичан были и “четыре-точка-семь”, и “девять-точка-два”, причем второе орудие было исключительно эффективным средством для выкорчевывания бетонных пулеметных гнезд, называемых “таблетницами”. Затем, конечно, шли бесчисленные типы траншейных минометов, выстреливавшие все — от небольшого “ананаса” до чудовищных фугасных зарядов, весящивших в некоторых случаях до двухсот фунтов. Да, артиллерия доставляла нам массу неприяностей, но теперь я скажу вот что, о чем стоит подумать обычному налогоплательщику: они и стоят в несколько раз дороже, чем пехота или пулеметчики. У нас ходила привычная шутка, когда после того, как одна из пятнадцатидюймовых гаубиц выстреливала снаряд поверх наших голов, ктонибудь произносил: “О, вот летит еще сто фунтов”. Нет, он имел в виду не вес снаряда, а то, что каждый из этих выстрелов стоил около ста фунтов стерлингов (примерно 500 долларов). Да, конечно, они наносили много разрушений — в основном на каком-то пустыре или в поле; но мое мнение, основанное на внимательном наблюдении во время войны и тщательном размышлении, состоит в том, что за исключением использования их с целью разрушения сильнейших укреплений или на тяжелобронированных кораблях, постройка и использование этих крупнокалиберных пушек есть прискорбная и необоснованная трата денег налогоплательщиков. Я имею в виду то, что касается фактического разрушения. Конечно, есть и другой ракурс — моральное влияние на наших людей. Я с готовностью признаю, что когда наши впервые привезли несколько этих больших штук калибром двенадцать и пятнадцать дюймов, для меня это стало большим утешением. Во время стрельбы ими управляли моряки из Королевской морской артиллерии, но бóльшую часть работы по доставке огромных и громоздких монстров на место выполняли мы, пехотинцы. Железнодорожный корпус, конечно, делал свое дело, но обычно это были рабочие отряды пехотинцев, в периоды их нахождения на отдыхе, отдававшие долгие часы ночной работе, необходимой для прокладки путей, установки и маскировки орудий, а затем уничтожения всех следов работы до того, как утром прилетал “фриц” на своих самолетах-разведчиках. Что нам нужно было сделать, так это построить буквально километры железной дороги, сначала убрав весь дерн, и после доставки орудия в назначенное место, вернуть все, что могло дать представление о том, что произошло, на место. Обычно эти большие орудия устанавливались в домах, и необходимо было убирать бóльшую часть крыши и одну из сторон здания, и заменить эти части специально подготовленным камуфляжем. Также в большинстве случаев необходимо было удалять множество

внутренних стен дома. В целом, это была тяжелая работа, поскольку все это должно было быть сделано в темное время суток — за одну ночь. Настоящие железнодорожные пушки были, конечно, другими. Они стояли на платформах и стреляли, находясь на изогнутых путях сообщения, которые готовил и прокладывал для них Железнодорожный корпус. Такого типа были 14-дюймовые морские орудия, использовавшиеся американской армией в конце войны, но их великое множество также использовалось задолго до этого . Конечно, я могу быть “в корне неверным” по этому поводу, но все еще верю и настаиваю на том, что фактические результаты стрельбы из тяжелых калибров и дальнобойных орудий не стоят затрат на их [производство] в реальных долларах и центах. Огонь более легких “пушек” — калибром, скажем, до шести дюймов — не только более точен, но и сами орудия настолько подвижны, что их можно легко и относительно быстро перемещать с места на место, чтобы держать других парней в неведении. Французские 75-ки и немецкие 77-ки, на мой взгляд, убили больше людей, чем все остальные более тяжелые орудия, использовавшиеся во время войны. Какая польза была для немцев обстреливать Париж с расстояния в шестьдесят или семьдесят миль? Точно такая же, как сбрасывать бомбы с “Цеппелинов”120 на Англию. К чему это привело, так это [только] заставило обе нации сражаться еще упорнее. Рискну заявить, что материальный ущерб ни в коем случае никогда не был равным стоимости [затраченных] усилий, а что до ущерба в людях, то он был настолько мал по сравнению с одним часом настоящей битвы, что о нем вообще не стоит задумываться. Возможно, как я уже отмечал ранее, такая политика устрашения может быть эффективной против немцев. Они, я полагаю, называли это “schrecklichkeit”.[121] Так вот, любой, кто может придумать подобное название, наверно может испытывать забавные эмоции — не знаю, — но уверен, что все их бомбардировки Англии никогда никого не напугали. Они просто сделали всех злее. И предполагаю, что эффект умышленного убийственного обстрела гражданского населения Парижа для французов был примерно таким же. В любом случае, он не имел никакого военного значения.[120]