Стрелок ушел на войну

Глава 15. Британская Армия

Глава 15 Британская Армия Стрелок на войне — это солдат, а солдат — один из [всей] армии. Что-то от его личности передается всей массе, и что-то приобретается от нее. Именно в массе он достигает победы или терпит поражение. Его собственное состояние ума и духа всегда чувствительно к состоянию целого. Его послужной список определяется не только его индивидуальными качествами, но также и качествами тех, кто находится рядом с ним; организацией, которая связывает их вместе, направляет их усилия и закрепляет их достижения; тем духом, который эта организация прививает и взращивает в нем; а также теми стимулами и поощрениями, которые он получает от нее. Поэтому я хотел бы рассказать кое-что о своих товарищах по оружию, [воевавших рядом со мной] на протяжении примерно половины не такой уж недавней войны. Мою службу не следует рассматривать как [образец] выдающегося послужного списка. Сейчас я вижу много мест, где его можно было бы улучшить, но ответственность за недостатки в нем в основном лежит только на мне. Другой мой собрат[178] не подвел меня, и думаю, что послужной список скорее выиграет, чем проиграет, будучи частью послужного списка Британской Армии. Это дало мне много возможностей показать, на что я способен. Если поначалу я чувствовал, что есть вещи, которыми можно было бы управлять лучше, то вскоре обнаружил много других вещей, которые вызывали во мне восхищение. Организация войны — дело обширное и сложное. Ни Военное министерство, ни Генеральный штаб не обладают всезнанием. В первые несколько недель после небольшого инцидента на Балканах произошли не только обычные революционные изменения в образе жизни среднего человека, но и не менее революционные изменения в самих методах ведения войны. Не только гражданский [человек] должен был стать солдатом, но и солдату предстояло стать солдатом другого типа; и Военное министерство должно было не только обеспечить его снаряжением и обучить его, но и ознакомиться с новыми условиями, для которых его снаряжали и готовили. Я был лучше знаком с Англией и английскими обычаями, чем средний американец; и тем не менее, поначалу думал, что они довольно медленно справляются со своими задачами. Я опоздал вступить в игру на год, и все-таки одной из первых вещей, с которой столкнулся, была драгоценная троица снайперов, беспечно стреляющих на расстояние в тысячу ярдов и далее. Это несколько обескуражило меня; и тем более, что один из троицы был офицером. Вот они, усердно действующие “по приказу”, и повидимому, не заботившиеся о том очевидном факте, что они не делают ничего [полезного], тогда как могли бы легко занять позицию для выполнения какой-нибудь смертельной работы. Все это дело казалось таким неумелым — и исключительно британским. Американец (только так называемый типичный американец), вооруженный теми же полномочиями, убивал бы немцев в большом количестве, едва ли осознавая, что приближаясь к цели, он игнорирует приказы. Но это ни в коем случае не означает, что американская армия при подобных обстоятельствах имела бы хорошо организованную и оснащенную снайперскую службу. У меня есть все основания полагать, что ее не было

бы, хотя многие люди — если бы им удалось завладеть [соответствующим] снаряжением — могли бы прекрасно провести время с настоящими живыми мишенями. Кроме того, у англичанина свой подход к делу, и, в конце концов, он вел эффективную снайперскую стрельбу, даже если ему нужно было получить общий приказ, чтобы приблизиться к цели. И вероятно, к тому времени, когда у него появилось снаряжение для обоснования [снайперской] организации, он получил его. Но войну выиграли не отдельные действия; это было организованное действо. И даже если мы ограничимся этим эпизодом, то такой отдельный пример мало что говорит нам об англичанине, потому что иллюстрирует ту черту, в которой он особенно слаб. Чтобы стать хорошим солдатом, нужно множество других качеств, а чтобы создать армию, нужно много солдат. Если вы посмотрите на этот вопрос со всех сторон, я готов рискнуть обвинением в ненависти, которое, согласно поговорке, связано со сравнениями. Надеюсь, что их не будет, поскольку предвижу, что сравнениями мне придется заниматься постоянно. Я провел много лет в американской армии, но всю свою боевую службу провел с британцами, и я тем более склонен придерживаться своего восхищения британцами, поскольку оно росло по мере того, как расширялись мои знакомства. Это, конечно, не означает, что оно выросло за счет США, просто я немного приблизился к пониманию англичанина. С точки зрения среднего американца автор многое понимает, и позвольте мне добавить здесь — для другой стороны этого вопроса международной дружбы — что прежде, чем выносить [свои] суждения, он достиг хорошего понимания. В своих лучших проявлениях — а таких вы найдете немало — он даже не склонен судить. Редкая добродетель! И Британская Армия требует большого понимания, даже во внешних аспектах, [такого как] простого перечня различных подразделений. Любой посетитель Лондона видел конногвардейцев на Уайтхолле, и могу признать, что, будучи обычным хулиганом, никогда не видел таких великолепных живых статуй, которые вызывали бы у меня такой трепет. Другие гвардейские полки — это Колдстримский и Гренадерский, а также Шотландская, Уэльская и Ирландская гвардия. В мирное время гвардейская дивизия обычно находится в Лондоне, образуя костяк гарнизона и часто участвуя в церемониях, которые отмечают ежегодный распорядок столицы. Они отправились во Францию в числе первых, и я не знаю, сколько раз они обновляли свой состав в своих рядах — туда в качестве пополнения, обратно в качестве потерь, и так до конца. Другие полки Британской Армии носят названия городов или графств, из которых они набираются. Многие из них имеют историю, насчитывающую сотни лет, и они несут на своих знаменах названия сражений, которые отмечают поворотные моменты в развитии Империи и цивилизации на протяжении многих столетий. Но названия городов или графств — это только начало. Существуют — если смешать без разбора кавалерию и пехоту в нескольких названиях, которые я помню, — фузилёрные, драгунские, пешие, конные, стрелковые, уланские [полки], из разных мест и с различными дальнейшими обозначениями, такими как Короля, Королевы, Королевский и т.д. Территориальная армия примерно соответствует нашей Национальной гвардии. Эти части тоже набираются на месте и содержатся обычно графствами, иногда городами. Но они также отличаются разнообразием в отношении [своего] назначения, включая такие формирования, как лондонский шотландский [полк], — который, кстати, отправил первые территориальные батальоны воевать во Францию. Шотландский также стал первым регулярным полком, предложенным Британ[183]

ской Армии во время войны. Это были Королевские шотландцы. Многие из шотландских полков обозначаются по имени клана, чей тартан они носят, или иным образом, которым они тесно связаны с гордой традицией: Аргайл и Сазерленды, Сифорты, “Черная стража”, Гордоны. Парад становится красочным не только в названии и боевых знаменах, но и в одежде. Во время войны все различные полки были значительно пополнены. Некоторые из них имели во Франции несколько батальонов, носивших одно и то же название, но дополнительно обозначенных номерами. И каждый полк держал учебный батальон в Англии. Вот теперь — покидая Британские острова, и умалчивая о разных вспомогательных, жизненно важных, но не столь эффектных организациях, типа Королевских инженеров и различных саперных батальонов и обслуживающих Корпусов, не говоря уже о показе артиллерии — и начинается настоящее разнообразие. Подобное разнообразие есть, во-первых, просто печать другой среды — английских колоний; но это еще и разнообразие рас, цвета кожи, вероисповедания, традиций и духа. Патаны, сикхи, гуркхи присоединились к людям из Ньюфаундленда и Южно-Африканского Союза. Были аборигены Африки и фиджийцы, мужчины из Новой Зеландии и Австралии. Они прибывали и возвращались с самого дальнего островка Империи, над которой никогда не заходит Солнце. И мне показалось, что все они были британцами. Самый свирепый сержант-сикх был отмечен безошибочно узнаваемым британским штампом. Было приятно наблюдать за этими ребятами и другими коренными индийцами. Они были прирожденными воинами и, казалось, гордились своей работой больше, чем кто-либо другой. Что бы один из них ни делал, при приближении офицера он вытягивался во фрунт — я имею в виду, вытягивался по стойке “смирно” — и отдавал честь так, как будто это ему самому оказывали честь. Глядя на них, человек два или три раза задумывался о том колоссе, которым являлась Британия в состоянии войны. Многое из этого многообразия можно было упустить из виду, если только не просмотреть состав бригады или дивизии, или не вспомнить различные специальные и обслуживающие организации. Но более густонаселенные колонии привносили и содержали свои собственные армейские корпуса, например, АНЗАК и канадцы. Что касается АНЗАКа (австрало-новозеландский армейский корпус), у меня сложилось впечатление, что между людьми из этих двух соседних колоний существовала определенная разница. Это отличие мне казалось совершенно очевидным; но, тем не менее, таким, которое отнюдь нелегко определить. В моем случае это могло быть связано с первоначальным впечатлением, произведенным отдельными людьми, — хотя и не вижу, чтобы это имело какое-либо отношение к этому, поскольку моя первая встреча с австралийцами оставила мне ни больше, ни меньше, как очень приятные воспоминания о многих хороших парнях, которые дали нам что-то поесть тогда, когда мы в этом сильно нуждались. Среди новозеландцев мне всегда казалось, что я могу узнать что-нибудь о Мидлендсе или о Перта, — они казались ближе к Британским островам, чем австралийцы. В их рядах время от времени можно было встретить сильную, сплоченную фигуру маори, — другой элемент, ничего похожего или сопоставимого которому, как я припоминаю, среди австралийцев я не замечал. Это впечатление усиливалось разницей в униформе, хотя в этой связи я должен признаться, что не знаком в деталях с униформой Корпуса и различных родов его войск, и, может быть, я противопоставляю австралийскую службу снабжения или артиллерию новозеландской пехоте. Во всяком случае, для меня форма австралийцев была темной и не была скроена по жестким и

суровым линиям, дорогим сердцу старого британского сержанта-инструктора. И даже если бы она была так скроена, то сомневаюсь, что ее бы так носили. Она больше тяготела к свободному небрежному комфорту и была увенчана мягкой широкополой шляпой, загнутой набок против тульи. Новозеландцев я запомнил по форме, чей покрой, цвет и материал были больше похожи на нашу. Как бы то ни было, люди с таких соседних островов, на мой взгляд, различаются по форме и общему внешнему виду, что каким-то образом согласуется с различиями в темпераменте и личных качествах. Мне казалось, что я смогу их различить даже в штатском платье. Большинство канадцев удивятся, почему я так деликатно говорю об этом, и через минуту скажут вам, что была разница, — чертовски большая разница. Всякий раз, когда средний канадец думал о Корпусе, он думал об австралийцах. Новозеландца он воспринимал как тихого, эффективного солдата; он знал его, понимал его как человека, мало чем отличающегося от него самого, несмотря на то, что тот жил в стране, где сентябрь — это весна, и бóльшую часть времени, по-видимому, проводил за стрижкой овец. Но “Осси”179 был аномалией или чем-то еще хуже. Что он думал о канадце, я не знаю, но они не ладили. Любой из них, полагаю, был бы рад, если бы второй оказался в бою у него на фланге; но позади боевых линий это были антагонисты. Зачастую, когда они встречались там друг с другом, возникали проблемы. У меня никогда не было большого личного опыта в этом, но историй, рассказанных из первых рук, ходило множество. Даже если бы какой-нибудь дипломат сгладил ситуацию и смешал антагонизм с подобием праздничности, этого было бы недостаточно; вечер, скорее всего, внесет беспорядок в тишину респектабельного estaminet [какой-то] мадам. Я никогда не слышал о проблемах с новозеландцами. У австралийцев, вероятно, было что-то такое, что вызывает мгновенное ощетинивание, когда две превосходные собаки встречаются в лагере. Оно исчезало, когда у них проявлялось что-то еще, и ни одна из сторон не чувствовала себя от антагонизма хуже. Из всех колонистов канадцы больше всего походили на солдат Соединенных Штатов, хотя среди них было много англичан или тех, кто родился от английских родителей. Помимо этого момента, они были очень похожи по телосложению, осанке и физическим особенностям, а также по темпераменту, складу ума и другим качествам, которые определяют реакцию на дисциплину, и которые, следовательно, должны определять методы обучения. Но о канадцах, как и обо всех колонистах, следует помнить, что они были, прежде всего, британцами. Даже те далекие и близкие владения Империи, которые были населены народами чужой расы, находили в британском характере (но не в британском штыке) нечто такое, на что они быстро и всей душой откликались. Я не очень хорошо информирован в различных деталях, но знаю, что на подобный ответ немцы не рассчитывали. На самом деле, они рассчитывали на нечто совершенно противоположное. Их презрение (едва ли истинное) к Британской Армии проистекало не только из-за ее малочисленности и обесценившихся боевых качеств, но и из убежденности немецкого верховного командования в том, что Британия не всегда сможет свободно использовать ее на континенте — и что бóльшая часть ее эффективности была бы рассеяна в разрозненных усилиях по поддержанию порядка в различных колониях и зависимых территориях. Но такого не случилось. Зависимые территории, как правило, не только не нуждались в присутствии английских войск, но вместе с[179]

колониями сразу же занялись Маршалловыми островами и другими немецкими владениями в Южных морях. Юго-Западная Африка перестала быть германской ЮгоЗападной Африкой без ощутимого затруднения для Англии в ее континентальной деятельности; и германские мятежные интриги в британской Южной Африке не помешали этой колонии отправить войска во Францию. Думаю, что в том, что в бородатом сержанте-сикхе было много определенно и непоколебимо британского, и что это было нечто бóльшее, чем просто причуда. В том, что колонист, три поколения назад покинувший Британские острова, часто называет Англию “домом”, есть большое значение. Такое чувство близкого родства по всей Империи является лишь огромным выражением особого чувства цельности и прочности в самой Англии. Понимание этого чувства единства необходимо для понимания англичанина и для правильного восприятия Британской Армии и ее методов обучения. Кто-то сказал, что дом англичанина — это его замок. Обычно это воспринимается — и, полагаю, так и было задумано — как выражение его любви к дому и его склонности замыкаться в нем. Справедливое замечание, но неосведомленному стороннему наблюдателю оно мало что говорит об англичанине или его доме; ведь замок — это Англия; он не существует сам по себе. Помимо комфорта и уединения (и отсутствия жары), он наполнен, прежде всего, сознанием того, что существуют тысячи таких же, как он, разделяющих огромное и мощное накопление английских традиций, эту сокровенную необходимость импорта чая и поддержания контактов с кузеном на Ямайке и дядей в Новой Зеландии; [традиций] в Хэмпстед-Хите, Гайд-парке, и в Конной гвардии на Уайтхолле. Вот что я подразумеваю под цельностью. Она тесно связана с другой характеристикой, которую обычно называют английской невозмутимостью. Англичанин невозмутим, потому что Англия тверда и доказала это на протяжении стольких поколений, что это качество приобрело черты еизбежности. Она эмоционально повзрослела, и лондонец, вернувшийся домой, с одинаковым спокойствием воспринимает крики тревоги со стороны какого-нибудь возбужденного человека, как и фигуру Нельсона на его памятнике на Трафальгарской площади. Одно вполне эффективно отменяется другим, и англичанин, не любящий войны и волнений, продолжает свой путь домой. Чтобы потревожить его, нужно очень многое, и когда его наконец побеспокоили, он борется за то, чтобы вернуть эту невозмутимость. Он возмущается, когда его беспокоят, и, скорее всего, будет много ворчать по поводу неспособности правительства или оппозиции навсегда защитить его в мирном наслаждении чаем и портвейном, говядиной и сливовым пудингом, а также неумолимым английским расписанием праздников. Но эти вещи должны быть защищены, и он принимает такую необходимость. Здесь нет ничего от la Patrie[180] в лице женщины, женщины оскорбленной, или находящейся в опасности, или страдающей, или (и этого достаточно) красиво и властно призывающей его к служению, что движет непостоянным и быстро соображающим французом; нет ничего от возбуждения парада и демонстрации, которое вдохновляет итальянца; нет никакой желанной возможности для проявления индивидуальных подвигов, которая лежит в основе типичного американца. Это просто вопрос нового движения с целью защиты своего острова, своего замка и торговых путей Империи, от которых она зависит. Война становится его делом на неопределенное время, и он по-деловому устраивается на ней, создавая себе максимально комфортные условия. Любой, кто видел его в

окопах, подтвердит это. Укрепление — это Пикадилли Серкус; воронка — это Мраморная арка; где-то рядом, вдоль Стрэнда, Томми можно найти в его блиндаже “Три льва” за чашкой чая.[181] Именно эта характеристика является причиной наблюдения, что англичанин везде чувствует себя как дома. При всем этом я не хочу сказать, что Томми сознательно воюет, чтобы защитить свои поставки чая и сохранить английские институты. Это не так; он сражается, потому что это стало делом Англии и ему приказали сражаться. Он ворчит и делает то, что от него требуется, не заботясь о том, чтобы информировать себя дальше так же, как дома он информирует себя о политике правительства. Правительство — это эфемерная вещь, вопрос речей, выборов и кабинетов, которые приходят и уходят. Но Англия — это незыблемое и прочное состояние, результат долгого процесса накопления и объединения, в котором Томми и Король вписаны в здание как краеугольные камни. Так есть, и так будет; пусть даже время от времени правительство и находит необходимым приказать Томми выйти с винтовкой, чтобы заставить других осознать это. Он должен идти на свое место; тысячи таких, как он, составляют основу конструкции, и не в их природе подниматься на вершину. Целое хорошо сочленено и должно двигаться вместе, именно это делает его непобедимым. Вольный и невольный, партия войны и партия мира, кавалер и круглоголовый[182] — но никогда еще революция не давала плоды и не укрепляла традиционный порядок вещей. Томми не знал бы, что делать вне своего места, поскольку убрать его — значит разрушить структуру, и самого Томми. Он не отдельный человек, он прежде всего англичанин. С полным осознанием этого факта мы, я думаю, перестанем беспокоиться о том, что ему не хватает воображения и уверенности в себе или что он не обладает такой необходимой быстрой устойчивостью и приспособляемостью, чтобы преодолеть неожиданность или воспользоваться ею. Ему вполне хватает уверенности в себе, и [лишь] немногие мужчины с бóльшей готовностью приспосабливаются к условиям. Чего ему не хватает, так это чувства независимой самостоятельности и агрессивности, сопутствующего импульса идти вперед в одиночку, бросая вызов опасности, превознося индивидуальные достижения. Вместо этого он инстинктивно стремится быть вместе со своими товарищами. Он склонен придавать большое значение приказам и строго им следовать, потому что отдача приказов — дело высших чинов, и всю свою жизнь он привык подчиняться приказам или постановлениям правительства. Приказы — это знак того, что все работают и всё делается правильно. Но это не значит, что английский солдат деморализован и беспомощен, когда офицер убит или отсутствует. Если руководство было разумным и вдохновляющим, оно переживет офицера. Офицер — это символ, в той же мере, как дома символом является король, вершиной этой упорядоченной структуры, которой является Англия. Я не имею в виду, что умного офицера, воспитанного от рождения и взращенного в ба

лансе и самообладании, обученного основным принципам руководства, будет не хватать в трудной ситуации. Его не хватает, как не хватало бы в любом подразделении солдат, иначе нам не стоило бы тратиться на обучение офицеров. Если его руководство было хорошим, люди будут продолжать его после его смерти, даже с еще бóльшим рвением. К англичанам, я думаю, это относится в бóльшей степени, чем к любому другому солдату, потому что никто другой не гордится таким хорошим офицером; он оправдывает английскую систему и привычку солдата к послушанию. Ведь английский солдат не стремится к офицерскому месту, а только к службе под началом лучшего офицера. Таким образом, он находится в особой зависимости от руководства. Это налагает на офицеров большую ответственность, и думаю, что именно здесь Британская Армия была слабее всего. Я не хочу обвинять британского офицера; отнюдь, британский офицер в его лучшие времена — а таких было немало — был замечательным, отличным солдатом. Он был умен, и от рождения был воспитан и обучен первому главному навыку командования: самообладанию. Старые, кадровые офицеры, конечно же, прошли тщательную подготовку в Сандхерсте (британском Вест-Пойнте). Были и такие, кто получал звания, не пройдя этот курс обучения; но, все еще считаясь лучшими, они быстро приобретали приемлемую замену. Они вписались в традиции полка, с которыми, вероятно, уже были знакомы, и в прекрасные традиции британского офицерства, о которых нечего и говорить. Они были прекрасной партией, в любое время отличались тем, что, пожалуй, можно назвать самоуверенностью. Они всегда были на высоте, и не дрогнули в самых трудных и обескураживающих условиях. Слабость, о которой я упоминаю, не имеет к ним никакого отношения — за исключением того, что, если она и проявляется так, как я думаю, то приводит к тому, что их ряды оказываются пронизаны большим количеством людей другого рода. Это слабость, которая, как мне кажется, присуща всей британской системе — хотя полагаю, что ее можно преодолеть, и, возможно, она уже преодолевается. Граница между офицерами и людьми в Англии не устанавливается военным декретом. Она была определена обстоятельствами рождения, привычками, обычаями — всем тем, что составляет английскую социальную систему — на протяжении тысячи лет. Это выражается в более широкой власти сержантов по сравнению с нашей. Сержанты, подчиненные главному сержанту-майору, занимаются почти всеми вопросами лагерной и строевой рутины, и любые специальные приказы выполняются через них, офицеры лишь указывают сержант-майору, что нужно сделать. Идея заключается в том, что солдат, каким бы бедным он ни был, может проявить “ротный образ действий”, показать себя с лучшей стороны так, как он хотел бы сделать это дома, если бы его посетил кто-то из вышестоящих [командиров]. Это различие можно прояснить, сказав, что дело офицера — не обучать людей, а командовать и руководить ими. А люди должны быть в состоянии выполнять указании. Именно это и требуется. Ряды не заполняются, — как это, вероятно, происходит у нас, — лицами, которые считают, что они были бы лучшими офицерами, чем лейтенант, который ими командует. Они стремятся не к лидерству, а к тому, чтобы ими хорошо командовали. Граница между ними отмечает классовое различие, из-за которого и развилась та слабость, о которой я говорю. Офицеры — по традиционной необходимости — происходят из высших классов. Такая традиционная линия более или менее поддерживается вопреки методам размножения госпожи Природы, которая продолжает с присущим ей равнодушием производить изрядное, сверхнормативное, количество придурков с минимальным количе[188]

к сожалению, лишился своих лучших представителей. Я подозреваю (и очень хотел бы получить информацию об этом из первых рук), что когда весной 1918 года утомленный войной Томми (чьи ряды также лишились лучших [своих представителей]) проявил признаки ослабления боевого духа, то такое состояние было во многом связано с этим моментом. Жаль, ведь Томми, если у него есть правильный офицер — даже если этот офицер погибнет в первую минуту атаки — практически непобедим. Подобное настаивание на важности офицера не следует понимать так, что в Британской Армии считалось, что сражения выигрываются приказами, массами людей, обученных строгому повиновению и отправляемых вперед как машина, чтобы победить с помощью огромной массы. Напротив, для британцев было аксиомой, что величие армии заключается в ее людях, но не в их индивидуальных подвигах, а в тщательно организованных действиях. Такое, конечно, не обеспечивается постоянным руководством со стороны офицера, каким бы эффективным и вездесущим он ни был; это не вопрос строгого повиновения приказам. В значительной степени это зависит от различных качеств, охватываемых таким удобным понятием, как esprit de corps. Именно благодаря этому обеспечивается реальное единство действий. Это, конечно, истина, но очевидная вещь часто упускается из виду, а если и замечается, то, скорее всего, остается неоцененной и неадекватно понятой, — поскольку сама очевидность заставляет думать, что добиться такого эффекта проще простого. Когда бы я ни проезжал мимо Ванкуверских казарм,183 мне всегда кажется совершенно очевидным, что мы это упустили. В настоящее время там расквартирован Седьмой пехотный полк. В этом полку служил отец моего отца — погибший вместе с ним в Мексике. У этой части славный послужной список, возможно, сейчас это прекрасный полк, и он вполне способен этот послужной список продолжить; но этот послужной список не принадлежит, в частности, его нынешним солдатам. Полк больше не является старым Седьмым пехотным, сотканным из гордости и прекрасного духа конкретной местности, передаваемого из поколения в поколение, с готовой атмосферой для новобранцев, с минимумом расового антагонизма и социальных предрассудков. Генерал Першинг возражал — и [совершенно] справедливо! — против того, чтобы различные части армии Соединенных Штатов просто использовались в качестве источника пополнения для более старых и лучше обученных — но странных — организаций французской и британской служб; однако именно так поступали дома с нашими людьми. Не имело значения, прибывали ли они из Флориды или Орегона, их разделяли и прикрепляли к людям из Мэна и Канзаса. Возможно, это действие основывалось на предположении о национальном единстве. Такое единство прекрасно с гражданской или политической точек зрения, а также в качестве определения отношения гражданского населения к армии, но в качестве основы для создания хорошей военной организации оно хуже, чем просто бесполезно. Хорошая армия состоит не из людей, а из скорлупы армейских корпусов, состоящих из дивизий, каждая из которых гордится своими отличиями, — отличиями, которые покоятся на превосходстве ее командования, а также различных бригад и служб, из которых она состоит. И бригады смотрят не на людей, а на командование, на полки и некоторые другие части его структуры, и это[183]

является предметом гордости только тогда, когда на должной высоте находятся роты. Именно здесь, и даже в более мелких подразделениях, речь идет о людях. Люди гордятся не армией [в целом], а высокой выучкой и парадным видом своего отделения и роты. Если это привлекает внимание “Старика” и побуждает другие роты соответствовать этому, то у вас есть все шансы иметь хороший полк, а значит, и хорошую бригаду. Конечно, это до боли очевидно; это просто основы организации; это неизбежно. И это [становится] в тысячу раз важнее, когда мы переходим от чисто механических действий к усилиям по достижению различных абстрактных и неопределенных качеств, которые и составляют то, что является esprit de corps. Однако здесь мы игнорируем это, исключаем существенное и устанавливаем произвольную схему для того, что, конечно же, не может быть навязано произвольно. И это не просто вопрос нашего отказа позволить военной организации легко и просто сформироваться из гражданской жизни, игнорирования естественного национального чувства и вмешательства социальных странностей и антагонизма. Делая так, мы также разрушаем преемственность полка. Солдаты умирают или становятся сверхсрочнослужащими, но традиции и история живут и развиваются с годами, накапливаясь и укрепляясь. Пусть Второй огайский [полк] навсегда останется Вторым огайским, всегда набираемым из тех же мест. Солдата мало волнуют личные качества солдата из другого подразделения, но его собственное превосходство в значительной степени зависит от того, кто [находится] рядом с ним. Если из этих двух человек один — деревенщина из Кентукки, а другой — еврей с Ист-Сайда, не стоит ожидать, что они будут хорошо ладить друг с другом. В мирное время можно рассчитывать на то, что они притрутся, оценят личные качества друг друга и преодолеют произвольные и глупые предрассудки. Но учреждения мирного времени должны обеспечивать основу для полноценных сил военного времени, и именно здесь проявляется ценность традиций. Если полк всегда набирается из одних и тех же мест, то новобранец, наспех обученный в чрезвычайной ситуации, плавно и гармонично вписывается в организацию, с которой он уже знаком; со стороны старослужащих его охотно принимают, а он сам стремится этот прием оправдать. Ценность этого прекрасно показана на примере организации Британской Армии, и я собираюсь посвятить этому пару абзацев, — не потому, что считаю, что британский солдат превосходит нашего, а потому что убежден, что солдат Соединенных Штатов потенциально является самым лучшим солдатом в мире. Ему просто не дали шанса реализовать свои возможности. Но сначала, чтобы проиллюстрировать это утверждение, хочу вкратце привести тройное сравнение. В Германской армии упор делался на приказы, выполняемые массовыми формированиями. [Потом] они отказались от этого, или попытались отказаться, скорее всего, в значительной степени из-за трудностей траншейной войны. Но такова была теория; немецкий солдат был лишь единицей в общей массе, и когда масса распадалась, он был склонен сдаться. Он зависел не от себя и своих товарищей, как таковых, а от массы; даже если дивизии сохраняли свой территориальный принцип комплектования, германской единицей морали был Фатерланд, произвольная и претенциозная воля кайзера и его приспешников. После того, как масса оказывалась разбита, эффективного единства действий практически не было. В результате немецкие пленные большими партиями шли с поднятыми руками. Американцам же такое никогда не грозило. Но в чем же [состоит] опасность, к которой ведет это поспешное объединение людей, сильно отличающихся по темпераменту и характеру, враждебных по расовым и личным качествам, не имеющих за спиной общих тради[191]

ций и достижений? Какова была самая большая опасность, которой может подвергнуться такое плохо собранное подразделение, в котором половина людей не доверяет надежным качествам другой половины, когда атака будет остановлена, а вражеские пулеметы найдут свои цели для убийственного огня? Окей, вот что предлагалось: несколько человек, которые знакомы друг с другом, собираются вместе в таком количестве, чтобы установить связь — два, три или полдюжины — и начинают что-то делать: “Ладно, ребята, пошли; к черту эту банду; мы не можем оставаться здесь и быть уничтоженными кучкой проклятых жидов”. Они могут покрыть себя славой, но рота, несмотря на их героизм, может потерпеть катастрофическое поражение. В любом случае, разрушается необходимое единство усилий. За время своей недолгой службы я не раз задумывался над этим вопросом, часто представляя себе, что можно сделать с полком настоящих солдат, каждый из которых демонстрирует те индивидуальные качества, которые считаются типично американскими, и все они слаженно работают вместе, когда каждый зависит не только от себя, но и от дополнительной силы, которая проистекает от уверенности, что он может рассчитывать на каждого человека в роте. Такого эффекта мы не добьемся [до тех пор], пока будем стараться разрушить это твердое чувство взаимной надежности с самого начала. Именно здесь кроется сила Британской Армии. Полки набираются по месту жительства, используя все общие ассоциации гражданской жизни. В военное время полк может выставить несколько батальонов, все они принадлежат полку. Их достижения становятся частью истории не только армии, но и конкретного населенного пункта. Новобранца не берут в наспех созданную организацию; его принимают в учреждение вместе со многими другими, чьи качества ему хорошо известны. Да, [сейчас] они сырые, и пока сержант превращает их в солдат, множество других вещей — не забываем о будоражащей потребности внутри себя — превращают их в единое целое. Их первая ночь в казарме не менее ценна, чем первый день на плацу, потому что именно там они начинают понимать, что значит “принадлежать к полку”. На полковых знаменах — названия ста сражений, история трех веков. Вместе с ним, возможно, погибал его прапрадед. Единство действий не может быть обеспечено просто командованием в поле, а esprit de corps не может быть навязан произвольно. Это вопрос развития. В своих попытках использовать местный дух и гордость британцы идут гораздо дальше. Шотландец носит свой родной костюм. Это отступление [от правил], для которого у нас нет оснований, но его можно рассматривать как иллюстрацию силы, которую можно извлечь из социальных предрассудков и национальной гордости. Такое разрешение не является простым негативным моментом, уступкой местным чувствам. Шотландцев, вероятно, можно было бы заставить принять брюки цвета хаки, и тогда хайлендеры Гордона оказались бы в чем-то похожи на Девонширский полк. Но эта видимость единообразия во многом разрушила бы жизненно важное единство. Килт — это не прихоть, это не просто то, что добавляет красок и вызывает определенное любопытство на параде британских войск. Кстати, килт вызывал немалое любопытство. Многие старые добрые француженки, у которых во рту не оставалось и шести здоровых зубов, стали часто появляться, как только Джоки[184] проходили через деревню. Женское любопытство могло принимать разные формы, но обычно оно выражалось — судя по лукавой улыбке — в не совсем

невинном удивлении [относительно того], что под ним скрывалось. Иногда она пыталась с помощью своей палки приподнять юбку, чтобы выяснить это. У истинных шотландцев, конечно, там ничего такого не было — то есть, ничего, кроме клетчатых штанов, потому что, хотя они и выдавались, их не всегда носили. Позже, я полагаю, во время войны было сочтено необходимым приказать носить их в Лондоне; иначе доблестного шотландца, приехавшего в отпуск, любезно просили занять внутреннее место в лондонском автобусе. Если вы не знаете об этом, то на верхнюю площадку этих транспортных средств ведет крутая винтовая лестница с задней платформы. Пассажиры на платформе и толпа на обочине без труда удовлетворяли любопытство относительно наличия или отсутствия клетчатых штанов под любым килтом, поднимающимся по этой лестнице. Мне рассказывали, что штаны были неприятностью, к тому же ненужной и оскорбляющей шотландское мужество и гордость. В качестве иллюстрации своей стойкости — а, возможно, и гордости — друг рассказал мне об одном ночном переходе через Ирландское море во время северо-восточной вьюги, когда на палубе одного из этих узких маленьких суденышек шел снег. Солдат-хайлендер провел весь переход на палубе. Мой друг тоже, но он был в добротном двубортном пальто, застегнутом на все пуговицы, которое он купил во время отпуска. Старое его пальто было под рукой, и через некоторое время он предложил его шотландцу, который, отказавшись, заверил его, что у него есть одно в рюкзаке, на случай, если оно понадобится, когда позже он отправится в Инвернесс.[185] Но вернемся к важности килта: шотландец не только пришел в армию как личность и получил возможность служить с теми, кого он знал, но вместе с ним пришли килт, спорран, гленгарри[186] и все остальные атрибуты традиций, истории и национальной гордости Шотландии на протяжении тысячи лет. Насильственно лишенные этих вещей, погруженные в чужие полки, они потеряли бы немалую часть того боевого духа, который и создал репутацию этих “Адских леди”. У нас нет ничего, сравнимого с килтом; но у нас есть национальное чувство и национальная гордость, не столь резко выраженные, как между Шотландией и Англией, но они все же есть, и в любом отношении их нельзя игнорировать, чтобы дать американскому солдату шанс полностью реализовать свои превосходные качества как боевого человека. У нас есть оркестры — и какой же адский беспорядок мы из них делаем. Опять же, если взять крайний пример, шотландский полк был бы унижен, если бы от него потребовали маршировать под музыку, производимую людьми, собранными из кокни.[187] У него должны быть не только волынки, но и волынки, на которых играют шотландцы, а не новобранцы из лондонского водевиля. Почему? Потому что это необходимо для [внушения] гордости за свой полк и за себя лично. Все наши полки могут иметь духовые оркестры (хотя я лично неравнодушен к трубам для военной музыки), но музыка и музыканты должны принадлежать полку. Оркестр может быть прекрасен сам по себе,

но он не сможет дополнить совершенство организации, если не будет во всех отношениях единым целым с ней. У отряда избитых погодой теннессийцев навсегда останется заноза в боку, если они будут вечно сталкиваться с оркестром, состоящим из вопсов,188 хотя и могут с готовностью признать превосходство этого оркестра в другом полку, к которому тот принадлежит. Спорить об этом кажется абсурдным; но условие существует, и мне кажется не менее абсурдным указывать на важность его исправления. Безупречная дисциплина — прекрасный боевой дух в роте — не только налагает обязанность и устанавливает идеал для солдата; она предполагает, что будет сделано все для реализации этого идеала. Если этого не делается, то это провал со стороны командования, и нарушение веры в негласный уговор с рядовым солдатом. Именно в таких вещах Британская Армия завоевала мое восхищение. То, что люди были на первом месте, было не только газетным cliché189 и сладкой фразой для домашнего потребления; это был факт. Британский солдат ворчал и брюзжал, говорил всевозможные вещи о всевозможном высоком начальстве; но в основе своей он испытывал большую привязанность к организации, которая проявляла разумное отношение к его особым качествам и чувствам. Эта организация также не была настолько замкнутой и безнадежно преданной прецедентам и обычаям, как это принято считать. Королевские уставы и наставления (K.R.&O.) были Библией для всех британских солдат, и тем не менее, многие колонисты принимали их как некую точку отсчета, а не как строгое предписание — и им это сходило с рук. Вероятно, мы огорчали многих завзятых английских офицеров, но в целом система оказалась не такой уж неустойчивой. Она делала из сикхов и гуркхов британцев, но все равно оставляла их сикхами и гуркхами. И по бóльшей части она позволяла канадцам без особых препятствий оставаться канадцами. Необходимо сказать еще несколько слов о канадцах, поскольку так случилось, что за годы, прошедшие после войны, мне часто делали комплименты, обычно произнося при знакомстве: “Мак произвел впечатление на ‘Пэтс’” — и многое другое в том же духе. Теперь, чтобы положить конец многим из этих “сказок”, мне хотелось бы зафиксировать тот факт, что я никогда, ни в какое время, не принадлежал к этой организации, как бы мне этого ни хотелось. Канадская легкая пехота принцессы Патрисии была первой канадской организованной силой, которая активно участвовала в конфликте на Западном фронте. Членство в этой организации, даже после того, как она поредела в результате последовательных сражений, было знаком почета, который мы, представители других канадских контингентов, оценили в полной мере. Когда я покинул фронт, они были включены в состав Третьей дивизии под командованием генерала Шоу. Другой частью этой дивизии был кавалерийский полк короля Эдуарда. Остальные части были набраны в основном из Индии — своего рода беспородные, если так можно выразиться; но они точно были боевыми парнями. За время войны у “Пэтс” сменилось ВОСЕМЬ командиров. Следующий отдельный абзац вставлен для сведения непосвященных и в назида[188]

“Вопс” (англ. сл. Wops) — выходец из Европы, кроме Англии, Франции и Германии, чаще всего из южных европейских стран (Италии, Греции).[189]

ние “солдатам”. Вы, читатель, возможно, не понимаете, почему я трачу столько времени на рассказ о подразделении, с которым я никогда не был связан. Что ж, я вам расскажу. Солдаты есть солдаты, и всем тем, кто чего-то стóит — что мы скажем? Преисподняя? — Так или иначе, они были нашим живым примером на протяжении всей оставшейся войны. О, конечно, я знаю, что некоторые другие подразделения, возможно, потеряли больше людей и все такое. И, кроме того, вы можете вернуться назад и заметить, что эти самые “Пэтсы” получили чертовски хорошую взбучку, когда в первый раз попытались взять Сент-Элуа. А во второй день июня 1916 года им пришлось еще хуже. Но это же они вернулись в октябре того же года и взяли траншею “Регина”, не так ли? Канадского солдата никогда не колошматили. Что бы мы ни говорили о наших прекрасных американских войсках, я, американец по рождению, с более чем двадцатилетней службой под звездно-полосатыми знаменами, готов подтвердить, что люди изза нашей северной границы так же хороши в этой боевой игре, как и мы сами. С первого дня, с того самого первого раза, когда канадские войска вышли на линию фронта у Сент-Элуа, и до конца войны, когда они заняли свою линию фронта к востоку от Монса, они никогда не терпели поражение. Единственный раз, когда им пришлось уступить немного земли, случился во время второй июньской операции в 1916 году. Это был удар, конечно, но я заявлю всему миру, что мы вернули все назад, не так ли? Да, парень, мы вернули все назад и даже больше — прежде, чем “фриц” успел даже подумать об этом, мы вернули все наши собственные траншеи на всем пути от Хоге до высоты 60. Именно тогда я написал своему отцу, старому офицеру времен Гражданской войны: “Помнишь, что сказал Кит Карсон в Шантильи? ‘Прекрасные бои по всей линии фронта: иди куда хочешь’”. Так и было: боев было много для всех нас. Случайный американский читатель “военных историй” очень склонен думать, что “Пэтсы” были единственными солдатами, которых Канада отправила на войну. Что ж, я расскажу вам кое-что и об этом. Это примерно то же самое, что и история о том, как американские морские пехотинцы выиграли войну при Белло Вуд.[190] “Пэтсы” были великолепным боевым полком. Таковыми же являются и наши морские пехотинцы. Ни один человек на земле не уважает их качества больше, чем я, но в то же время, вы должны помнить, что они не сражались всю войну в одиночку. Вторая американская дивизия состояла из двух пехотных полков и двух полков морской пехоты. Какой-то предприимчивый военный корреспондент, рассказывая о боевых действиях в те критические дни, забыл упомянуть тот факт, что эти два полка морской пехоты были лишь частью Второй дивизии, а остальные, насколько я помню, были Девятым и Двадцать третьим пехотными полками. По моему мнению — и я размышлял об этом на протяжении шестнадцати лет — люди, которые действительно выиграли войну (если она вообще была кем-то выиграна), были солдатами Первой канадской дивизии. Я не был членом этой дивизии, хотя изо всех сил старался им стать.

Их исключительное мужество, с которым они выдержали первое испытание отравляющим газом, по моей оценке, является выдающимся событием войны. Но мне не хотелось бы увлекаться этим. Это было захватывающее время — война в ее лучших и худших проявлениях, самая возвышенная и самая жалкая и ужасная; но я хотел дать вам некоторое представление о составе Канадских Экспедиционных Сил после тех первых частей, возглавляемых [полком] “принцессы Пэтс”, которые были отправлены сразу же, чтобы внести свой вклад, пока остальная Канада готовилась. Первая дивизия действовала в течение первой военной зимы. Вторая последовала за ней весной, а затем еще две, и так до тех пор, пока не была завершена и заполнена вся организация. Во Франции находилось четыре дивизии, а пятая постоянно находилась в процессе пополнения в Англии и так же постоянно отправлялась небольшими отрядами для усиления тех, кто находился в поле. В Канаде служба была добровольной до последнего года войны, и новые подразделения постоянно утверждались и набирались в различных центрах по всему Доминиону. Я не располагаю официальной информацией, но подозреваю, что было гораздо легче найти рекрутов для формируемых в различных населенных пунктах подразделений, чем пополнение для уже действующих батальонов. В любом случае, было сформировано множество [частей], которые так и не добрались дальше Англии, хотя они покинули Канаду как полноценные [боевые] части, возможно не всегда доукомплектованные, но с полным офицерским составом. Когда эти части разбивались, они не разбрасывались безразлично по всем формированиям на местах. По мере возможности их держали вместе, и люди из одного нового батальона по мере необходимости направлялись для восполнения потерь в одном или в двух конкретных батальонах во Франции. Таким образом, делалось все возможное, чтобы сохранить и использовать узы общности, дать человеку все шансы плавно и гордо вписаться в свою военную организацию. В этом же направлении было сделано еще одно отступление: мужчинам разрешили носить форму, к которой они были привязаны социальными традициями и национальными чувствами. Интересно, сколько американцев знают, что шотландец в Канаде может носить килт? Он не только мог носить килт, но ему было предоставлено несколько вариантов на выбор, так что, хотя он мог и не найти тартан своего клана, он мог, тем не менее, носить тот, к которому он был привязан сентиментальными или иными чувствами. Королевские горцы Монреаля отправили Тринадцатый батальон, одетый в килт, который носила шотландская “Черная стража” (Сорок второй полк). В той же Третьей бригаде (Первой дивизии) было еще два шотландских батальона, Пятнадцатый и Шестнадцатый. Пятнадцатый был из Торонто, отправленный Сорок восьмым полком хайлендеров, которые носили тартан Дэвидсонов, союзников Гордонов. Шестнадцатый прибыл из какого-то района на западе, я полагаю, и носил килт Сифортов. Такой же килт носило, по крайней мере, еще одно шотландское подразделение, также с запада. Из более поздних батальонов, которые так и не попали во Францию в качестве [боевых] подразделений, я помню еще два шотландских. Возможно, были и другие, но поскольку эта [книга] ни в коем случае не претендует на роль истории или полного отчета о канадской службе, я не стал утруждать себя поисками информации. Но я информирован о мудрости, позволявшей военной организации как можно более естественно сформироваться из гражданской жизни. Идея о том, что она должна быть настолько самочинной и жестокой, насколько ее можно сделать, — и что ей можно навязать чувство жесткого единства, — созвучна представлениям мелочных умов

об авторитете. Мы все видели этих маленьких ребят, которые, не имея внутри себя спокойного осознания авторитета, стараются продемонстрировать его внешнее подобие, глупо полагая, что таким образом они не позволяют видеть себя такими, какие они есть на самом деле. Что ж, вероятно, можно признать, что успехи канадцев имеют некоторое отношение к качеству их организации и подготовки. И одно из самых радикальных отступлений от этого драгоценного единообразия — это те шотландские батальоны, которые внесли свою лепту в завоевание и поддержание репутации “Адских леди”. Однако мне пора возвращаться к ребятам — старым и молодым — моего собственного батальона. По возрасту они были от шестнадцати до пятидесяти двух лет. В обеих крайностях, вероятно, было много лжи, но это такая ложь, которую, полагаю, не заметил бы даже сам Святой Петр. Мытьем ли, или катаньем, но эти мальчики были полны решимости вступить в игру. Некоторые из них, которых я очень хорошо узнал впоследствии, показывали мне медали за Индейские кампании, закончившиеся задолго до рождения некоторых из этих молодых людей. Точно так же многие из понастоящему молодых [людей] признавались мне, что им приходилось прибегать к разного рода ухищрениям, чтобы их приняли [на службу]. Очень большой процент как офицеров, так и рядовых служили в организованном ополчении, многие побывали в Южной Африке, Судане и на других кампаниях. Наш полковник начал свою действительную военную службу в 1885 году, с восстания Риэля; не уверен, но думаю, что майор Беннетт (его заместитель) может претендовать на такую же честь. Многие другие офицеры и сержанты носили ленточки, подтверждающие долгую и заслуженную службу, но то тут, то там в каждой роте можно было встретить очень, очень молодых. Впервые я обратил особое внимание на этих ребят, когда во время обучения в Англии мы проходили курс сигнальщиков. Инструктор класса, к которому я был прикреплен — капрал — когда-то был руководителем скаутов, и он отобрал несколько бывших бойскаутов как вероятных кандидатов в сигнальщики. На первом же занятии мне и нескольким другим, которые ничего не знали о сигнальном деле, стало ясно, что нам придется поднапрячься. Те ребята уже знали алфавит Морзе, и большинство из них знали флажные сигналы, как одинарные, так и двойные, в то время как нам пришлось изучать все это дело с нуля. Однако благодаря упорству и выносливости нам удалось наверстать упущенное. Могу говорить только за себя, но готов признаться, что за эти несколько недель я занимался больше, чем когда-либо в своей жизни. С тех пор я стал неравнодушен к молодежи. Конечно, у меня дома было несколько подрастающих племянников, которые были бойскаутами, и я, бывало, проявлял достаточный интерес к их работе, чтобы поддержать их всякий раз, когда возникали какие-то вопросы, связанные с походами, охотой, рыбалкой и тому подобными вещами, но никогда не относился к ним очень серьезно. Теперь, однако, я понял, что полученная ими подготовка была именно тем, что нужно для создания настоящих солдат. Ум, честность намерений, преданность долгу — все это у них было, и в последующие годы многие из нас, старших, имели основания радоваться тому, что нас поддерживали те самые мальчики. Мальчики? Да, они были таковыми по годам, но ни один человек, какого бы возраста он ни был, никогда не превосходил их в том патриотическом отношении, с которым они выполняли свой долг в хорошую и плохую погоду. Мужество? Они были образцом этого. С чистыми помыслами, стойкие, честные люди, они никогда не

уклонялись и не уходили от опасного предприятия, а рисковали вместе с лучшими [из нас]. Из этих мальчишек полностью состоял расчет первого пулемета, которым я командовал: Бушар, Вендт, Томс, МакФарлин и Шангроу. Суммарный возраст двух самых старших из них был по крайней мере на два года меньше моего возраста в то время. Я верю (и искренне надеюсь), что МакФарлин и Шангроу еще живы. Они оба были ранены и отправлены домой, и я не нахожу их в списке убитых. Остальные мирно спят в своих могилах, рядом с тем местом, где они принесли великую жертву — “За Короля и Отечество”. Летом 1916 года, когда я вернулся в Англию и был прикомандирован в качестве инструктора к нашему резервному батальону в Сэндлинге, мне довелось водить многочисленные отряды на полигоны в Хайт для обучения стрелковому делу, и там я столкнулся с настоящими бойскаутами Англии. Они заняли место старых береговых охранников и несли регулярную и активную службу, патрулируя берега Ла-Манша. Я бы оценил их возраст между тринадцатью и семнадцатью годами, но каждый из них выполнял мужскую работу. Не одну немецкую подводную лодку удалось поймать благодаря их бдительности, и не сомневаюсь, что они также были ответственны за срыв многих попыток воздушных налетов. Я часто думал, что, должно быть, во время своей эпохальной обороны Мафекинга[191] генерал сэр Баден-Пауэлл заметил, что молодые люди более восприимчивы к обучению, чем старшие мужчины из имевшихся у него сил, и что именно там он задумал свою идею организовать скаутское движение. Конечно, могу ошибаться, но мне кажется, что дело обстоит именно так. Молодые люди действительно учатся легче и быстрее, чем старшие (насколько я знаю). Да, мне очень приятно вспоминать тех молодых людей — за прошедшие полтора десятилетия. Потом я понимаю, что не все из них сейчас живы, что в течение года, возможно, после того, как я видел их в последний раз, самые старшие из них ушли, чтобы присоединиться к полкам — и к мертвым. И тем не менее, воспоминания о них не удручают. Смерть солдата нас угнетает только тогда, когда он погиб без необходимости, когда его принесли в жертву неэффективности, отправили в бой плохо экипированным, неадекватно обученным или с шаткой поддержкой. Я не верю, что эти парни были принесены в жертву таким образом — и это несмотря на мое ощущение, что к последнему времени многим из их офицеров не хватало знаний и опыта, чтобы развить то вдохновляющее лидерство, хладнокровие и непревзойденное мужество и уверенность, которые были характерны для большого числа британских офицеров в начале [войны]. Но у батальона было нечто, что держало их вместе и толкало их вперед. Это нечто принадлежало батальону — и Британской Армии. Оно не могло быть уничтожено войной, которая уничтожала лучших людей и лучших офицеров. Именно на это я пытался обратить внимание в этой главе о Британской Армии. И именно это я хотел бы донести — в дополнение к ценности стрелковой подготовки — по мере того, как пытаюсь разобраться с опытом и впечатлениями от своей “военной карьеры”. В этой карьере есть несколько лет, которые не нужно учитывать, за исключением того, что те годы познакомили меня с винтовкой и дали мне зачатки военной

подготовки. С этим снаряжением я отправился в Канаду, где кое-чему обучился, и многому научился сам. Небольшой период действительной службы позволил мне проверить все это — посмотреть, что важно, а что не важно. Затем я снова вернулся в эту страну — с не очень высоким мнением о себе как об инструкторе, но с очень определенным знанием того, что имеет значение на современном поле боя. У меня были радужные представления о великолепной армии, созданной для того, чтобы сражаться и выстоять, плечом к плечу, где каждый человек гордился каждым стоящим рядом с ним. Контраст между ранними днями подготовки Канады и ранними днями нашей подготовки оказался болезненным для меня — как для американца, как для солдата и как для человека с толикой здравого смысла — и для моей зарождающейся гордости за эту грядущую американскую армию. Вернулся я с большим восхищением британцами; но не последнюю роль в моем чувстве играло предвкушение еще бóльшего восхищения Соединенными Штатами. Я был уверен в этом. Я видел, что Британия может сделать с [человеческим] материалом, который не так хорош, как наш. Имея два года для наблюдений и тот огромный ресурс динамичной энергии, уверенности в себе и авантюрного духа, на который можно опираться, Соединенные Штаты, полагал я, вполне могут поразить мир образцовой и великолепной армией. Вскоре я убедился, что те, кто руководил всем этим, каким-то образом потеряли всякую связь с реальностью. Самые лучшие зачатки настоящей армии были намеренно уничтожены. Это было похоже на сумасшедший дом. Главным казалось множество теорий, которые не обладали даже тем достоинством, которое должно быть присуще всякой теории: развитие на основе логического мышления. Они развились из множества перепалок, мелочной ревности, вражды — не знаю, из каких еще причудливых идей — и в результате в значительной степени разрушили саму основу, на которой строится хорошая армия. Полагаю, что мне не удалось так уж сильно потрепать апостолов и сторонников этих теорий; но сожалею, что у меня не хватило сил потрепать их достаточно сильно. Мне бы хотелось вытравить их. В армии нет места групповщине и мелочной ревности, особенно когда армию спешно увеличивают для решения чрезвычайных задач. Должна была быть какая-то цель, которая в своем тонко закрученном, окольном намерении являлась хорошей, но мне неведомо, что это было. Если она заключалась в устранении групповщины и раздробленности (той, которая, как можно предположить, может развиться между Корпусом морской пехоты, регулярной армией, Национальной гвардией и т.д.), то она не выдерживает всякой критики. Такой вид раздробленности как раз и проистекает из того материала, из которого делаются армии — если [ее] генералы соответствуют своей должности. Хороший офицер не принимает единообразие за единство, точно так же, как он не зависит от полномочий, закрепленных в приказе, в своем праве командовать. Единство принадлежит полку, а не форме; а право командовать — это качество офицера. Если он генерал, то он приветствует индивидуальность в различных частях своего соединения. Выражается ли эта индивидуальность в различиях в форме, для него значения не имеет, лишь бы она была. Именно из таких вещей и состоит боевой дух. И только от него и его подчиненных зависит, как ее использовать. Вот почему я хотел, чтобы это вдалбливалось сильнее. А если они не могут ее использовать, то давайте уберем их с дороги, и не будем жертвовать зачатками прекрасной армии (а позже буквально приносить в жертву получившуюся в итоге толпу) ради не[199]