Стрелок ушел на войну

Глава 2. Канада

Глава 2 Канада Проведя пару месяцев с Двадцать первым батальоном, вернувшись затем в Оттаву, чтобы присоединиться к своему собственному подразделению, я вскоре узнал, что Тридцать восьмой батальон намечен к отправке на Бермуды, чтобы сменить Королевский канадский полк, который нес там гарнизонную службу. Это было не очень хорошо. Я намеревался попасть на настоящую войну, и гарнизонная служба на Бермудах меня нисколько не привлекала. Если бы я знал тогда, как все мы знаем сейчас, что Тридцать восьмой батальон достаточно скоро окажется во Франции, чтобы принять участие в боях, о которых просили все, то думаю, что все было бы по-другому, но на тот момент мое главное беспокойство заключалось в том, что война закончится прежде, чем я смогу туда добраться. Я был зол; да, я по-настоящему разозлился. Я ушел и попытался выпить все виски в Оттаве, чем выставил себя в таком глупом свете, что начальники были рады от меня избавиться. Однако перед этим я телеграфировал полковнику Хьюзу, в Кингстон, с просьбой принять меня в свой батальон в качестве рядового, на что он ответил: “Да, буду рад Вас видеть”. Моя отставка была быстро принята, и я сел в поезд на Кингстон, где и был приведен к присяге на следующий день в качестве рядового, после чего был назначен в пулеметную команду (“Эмма Джис”).[16] Да, там я стал пулеметчиком, но пулеметчики в те дни также носили винтовки, и для меня этого было достаточно. Я находился в подразделении, которое безусловно отправлялось на войну, и этого тоже было достаточно. В Кингстоне мы тренировались всю зиму, следуя обычному распорядку дня — физические упражнения, строевая подготовка в составе подразделения (очень мало, однако), упражнения со штыком и иногда небольшие учения, которые можно было бы назвать “тактикой мелких подразделений”. Но лучшее, что мы делали, — это пешие марши и стрельба, стрельба и пешие марши. Никакой особенной подготовки для позиционной, “окопной”, войны не было — она появилась позже, в Англии. Здесь же, в Канаде, программа подготовки, которая была, конечно, разработана офицером, который знал свое дело (подозреваю, что это был полковник Хьюз самолично), была рассчитана на то, чтобы сделать всего две вещи: привести людей в физическое состояние, позволявшее выдерживать долгие марши и всесторонне обучить их использованию своего оружия. Позднее, в военные годы, мне довелось сравнить эту систему с той, которая была изложена в жестких программах подготовки Армии Соединенных Штатов, и чем больше я смотрел на нашу (американскую) систему, тем больше мне нравилась канадская. Наши марши проводились в любую погоду, а зима в Онтарио — это настоящаязима. Один раз мы прошли от Кингстона до Гананока по снегу глубиной в фут и вернулись на следующий день — двадцать две мили в каждую сторону. Другой марш случился в Одессу — такое же примерно расстояние туда и обратно, на этот раз с полной выкладкой. Однако один или два дня каждой недели мы выходили на стрельбище Барь

ефилд для проведения практических стрельб. Иногда, когда мы выходили на стрельбы, повсюду можно было кататься на льду, но мы, конечно, многому учились и получали закалку в преддверие грядущих горьких дней. Позже, в конце обучения, между сборными командами из разных рот и отрядов каждую неделю проводились стрелковые соревнования. В этих матчах пулеметчики всегда хорошо себя показывали. В батальоне собрались многие лучшие стрелки Канады, в том числе майор Элмитт (член канадской команды “Palma”17 1907 года), сержант-майор Эдвардс, сержант Уильямс (в пулеметной команде) и многие другие, чьи имена сегодня мной позабылись. Полковник сам принимал участие в стрельбах, как это делали и все другие офицеры. Мне особенно хорошо запомнилось, какой энтузиазм по поводу этих занятий испытывал заместитель командира, майор Беннетт. Я просто упоминаю об этих вещах, чтобы показать, как так случилось, что именно этот батальон превратился в настоящее сообщество стрелков. В последующие месяцы и годы, эта подготовка в многочисленных случаях спасала их от бедствий, которые захлестнули иные подразделения, не подготовленные схожим образом. Весь патриотизм, смелость и решительность в мире никогда не смогут скомпенсировать отсутствие всесторонней подготовки в использовании оружия, которым вооружен солдат. Мы использовали винтовки “Росс”, великолепное целевое оружие, и боеприпасы Mark VI — со старой, тупоконечной пулей; позже, уже в Англии, мы перешли на патроны Mark VII с остроконечной пулей и внесли требуемые изменения в значения поправок на превышение траектории.[18] Подготовка в стрельбе из винтовки на британской службе, которая, конечно, включает в себя и Канаду, в основном аналогична той, которой следовали в армии Соединенных Штатов. То есть призывник поначалу тщательно изучает теорию и практику наводки и прицеливания, а затем проходит курс стрельбы с уменьшенным зарядом на коротких дистанциях (в тире). Тем не менее, когда он впервые выходит на стрельбище для стрельбы штатным боевым патроном, первое, что он должен сделать, — это провести стрельбу на “группу” на сто ярдов. В этом упражнении человек делает пять выстрелов без какого-либо подсчета [очков], это просто упражнение на его способность правильно наводить, прицеливаться и удерживать винтовку. После того, как он завершал свою серию, мишень опускалась, и офицер в мишенной яме измерял группу. Ее расположение на мишени во внимание не принималось: имел значение только ее размер. Во избежание задержек при таких измерениях, использовалось устройство, состоящее из ряда проволочных кругов-шаблонов. Если память меня не подводит, внутренний круг имел размер около четырех дюймов в диаметре, а диаметр остальных доходил что-то вроде до пятнадцати дюймов. Существует официальная шкала для оценки различных по размеру групп — если человек не может удерживать свои группы в пределах максимального круга, он возвращается для дальнейшего предварительного обучения и практики. Такая стрельба, как и вся обычная стрелковая практика на британской службе, ведущаяся в медленном темпе, производится из положения лежа.[17]

Ремень на винтовке “Росс” (и на винтовке “Энфилд”, если уж на то пошло) не был специально предназначен для использования при стрельбе, однако на практике, получив разрешение, его можно было снять с антабки приклада и закрепить таким же образом, как мы привыкли делать на старых винтовках “Спрингфилд” .45-го калибра и винтовках “Краг”.[19] Я уже упоминал, что процесс обучения стрельбе был, в основном, аналогичен такому же процессу в американской армии, и это правда. Целью обеих [методик] является обучение человека основам наводки, прицеливания, удержания и стрельбы из винтовки. Недостатком и одной, и второй, на мой взгляд, является отсутствие достаточной стрелковой практики после освоения вышеуказанных теоретических положений. Все из нас, кто служит, или кто находился на военной службе, слишком хорошо знакомы с “установленным расписанием” для обучения этому или иному предмету подготовки солдата. Время для обучения стрельбе, как правило, ограничено — как и выделяемые боеприпасы — и зачетные стрельбы выпадают на несколько суетливых дней. Все должно быть сделано именно так, и не иначе. Ну, возможно, это и правильно, хотя я так не думаю. Моя идея обучения стрелка состоит в том, что его нужно было бы прогнать через полный учебный курс, а затем выдать ему много патронов и дать возможность время от времени выходить на стрельбище, и работать над своим собственным спасением, — иметь мишени, доступные в любое время, и людей, работающих с ними, но не вести никаких записей, за исключением тех, которые человеку будет предложено сохранить для своей собственной личной информации. Некоторые люди учатся очень быстро, в то время как другим необходимо вколачивать любой предмет до тех пор, пока правильная идея не закрепится в их башке. Все это можно сравнить с игроком в гольф, который никогда не выходит [на поле], но может сыграть “матч” с кем-либо еще. У него никогда не получается один и тот же удар дважды, следовательно, нет возможности проверить его ошибки, когда они происходят. В результате он присоединяется к великой армии игроков “от девяносто до ста” и остается в этом классе до конца своей жизни. С другой стороны, если он окажется одним из тысячи, кто понимает важность практики, он возьмет пару десятков мячей и тележку для клюшек, поищет какой-то заброшенный пустынный участок и часами будет овладевать мастерством владения клюшкой. Со временем этот человек станет тем, кто постоянно будет попадать в семидесятки. Ах, да; я очень хорошо понимаю, что процедура, которую я предложил, будет противоречить всем принятым в армии правилам, где каждое действие и движение человека должно осуществляться строго в соответствии с планами и наставлениями, предписанными многочисленными “руководствами”, но не думаете ли вы, что пришло время нам избавиться от некоторых из этих допотопных понятий и приступить к какому-то практическому использованию индивидуальных мозгов солдат? Для строевой подготовки и других подобных вещей, конечно, необходимо, чтобы [движение] каждого отдельного солдата соответствовало движению других людей, но когда человек ввязывается в драку, он в значительной степени действует “самостоятельно”, и если он не

может, в силу своей натуры и своего обучения, немного думать самостоятельно, то ему — скажем так — S. O. L.,20 вот и все. Во время нашего обучения в Канаде мы использовали то, что было известно как снаряжение “Oliver”. Это было пугающая и чудесная совокупность ремней и пряжек. Действительно, там было место для всего на свете, — но на самом деле там было так много мест и так много маленьких ремней, что одно лицезрение этой вещи вызывало головокружение, и если кто-то не обладал мастерством и терпением Гудини,21 то для того, чтобы снять это или надеть, он обычно должен был призвать на помощь кого-то другого.[22] Позже, в Англии, мы получили снаряжение “Webb”, которое во всех отношениях было намного удовлетворительнее. Лямки были широкие и удобные для тела; ранец был достаточно большим, чтобы вместить всю необходимую одежду, а в плечевой сумке легко вмещались все небольшие личные вещи, а также пайки на пару дней. Подсумки для боеприпасов располагались спереди. Это не только облегчало их извлечение, но и служило балансом для веса ранца на спине. Фляга с водой, вмещающая целую кварту — имперскую кварту, я имею в виду[23] — была перенесена на правое бедро, штык располагался слева, а плечевая сумка — прямо за ним. Шанцевый инструмент переносился на середине спины. В целом я считаю его самым удобным и подходящим снаряжением, которое я видел для пехотинцев. При вступлении в бой, рюкзак снимался практически мгновенно, и если было достаточно времени, то плечевую сумку можно было быстро перекинуть на его место, а если времени не было, то она оставалась на боку. Во время своей подготовки, и первое время во Фландрии, мы носили форменную матерчатую фуражку с плоским круглым верхом, похожей на ту, которую носили в то время американские солдаты, только чуть больше. Позже их заменили другим головным убором — мягкой кепи с выступающим верхом и с боковыми клапанами, которые можно было отвернуть вниз, чтобы закрыть уши. В дополнение к этому у нас было то, что называлось шапкой-балаклавой — которая была ничем иным, чем знакомой всем “toque”,24 которую носили канадские лесники. Наша униформа шилась из хорошего шерстяного материала — на самом деле, каждый предмет одежды был шерстяным, особенно высокого качества было нижнее белье. (Очень жалею, что сейчас не могу купить что-либо такое же хорошее, по любой цене). Плотные шерстяные носки в изобилии поставлялись различными женскими организациями еще в Канаде. Ботинки, конечно, были тяжелыми и неуклюжими: их приходилось разнашивать, но в начале 1916 года мы получили комплекты настоящих[20]

канадских “паксов” с шестнадцатидюймовыми голенищами и, при нахождении в окопах, у нас были резиновые сапоги. Нам выдавали даже форменные макинтоши[25] отличного качества. Возможно, чуть более вдумчивое изучение вышесказанного объяснит, почему несмотря на то, что тогда мы неделями сидели в холодной и влажной погоде — живя как ондатры — у нас не было никаких заболеваний. Оглядываясь на официальную историю Двадцать первого батальона, я нахожу, что в период с октября 1914 года по апрель 1919 года общее число погибших составило: убито в результате боевых действий и умерло от ран — девятьсот двадцать человек, а погибших по любым иным причинам, — всего двадцать. Поскольку штатная численность батальона составляла около одиннадцати сотен человек, можно увидеть, что коэффициент смертности, за исключением боевых травм, составлял не более четырех человек на тысячу в год. Все эти люди были просто обычными добровольцами, наверное, не лучше и не хуже, чем в среднем в подразделениях Национальной гвардии США, и я отношу их бóльшую выносливость и невосприимчивость к заболеваниям на счет другого неоспоримого факта, — власти Канады предприняли все свои усилия для сохранения своих солдат в тепле и удобстве, как внутри, так и снаружи, используя для этой цели все доступные источники снабжения — вне зависимости от того, была ли это “униформа” или нет. И прямо здесь уместно упомянуть об одном моменте, который проявился лишь три года спустя. Осенью и зимой 1917 года я командовал батальоном пулеметчиков в Кэмп-Шелби, в Миссиссипи. Я говорю пулеметчикам: ладно уж, так тому и быть, хотя в то время у нас не было никакого оружия. Та зима, как многие помнят, была очень суровой и даже в ноябре у нас, в Миссисипи, стояла холодная погода. В палатках отопление не предусматривалось, и большинство подразделений были плохо обмундированы для подобной погоды. Мой отряд, который был частью Четвертого пехотного полка Индианы, имел только хлопчатобумажную форму хаки, за которую [солдаты] заплатили из своих собственных карманов, потому что у нашего “дядюшки Сэма” ее не было. Однако у большинства из них были свитера различных цветов и оттенков, которые они либо привезли с собой, либо получили от любящих матерей или возлюбленных — лично связанные из хорошей, добротной шерстяной пряжи. В [одно] особенно холодное утро (с температурой далеко ниже нуля) я вывел их на практический марш и так случилось, что при выходе и при возвращении, нам довелось пройти мимо штаба бригады. К тому времени, когда мы возвращались, уже был полдень, Солнце немного пригрело, и большинство людей сбросило свои свитера и несло их, различными способами, на плечах. Как только мы добрались до своих казарм, меня позвал молодой офицер, которого я хорошо знал, — адъютант генерала, — и сообщил, что генерал хочет немедленно меня видеть. От моей комнаты его отделяла всего сотня ярдов, поэтому я оказался там спустя несколько минут. Это был генерал G., — насколько я знаю, по всем стандартам, действовавшим в то время в армии Соединенных Штатов, очень способный офицер, — но он абсолютно ничего не знал о здравом смысле, применимом к заботе и комфорту войск. Он отчитал меня за то, что я позволил своим людям выйти из казармы, одетыми во все эти неуставные свитера, тогда как каждая деталь одежды, которую они носили,

начиная с B.V.D.,26 была куплена и оплачена их собственными деньгами — в то время во всем батальоне не было ни единой детали одежды, или снаряжения, которая не была бы приобретена в частном порядке. Я лишь недавно вернулся с войны, из ада, который никогда невозможно будет точно описать, и эта проклятая туфта казалась настолько далеким от реалий войны детством и банальщиной, что мне поначалу стало нехорошо, но потом я начал психовать. В этом контексте разумно предположить, что я был неоправданно обеспокоен необоснованной и бессмысленной тирадой офицера, который, насколько я знал, ни хрена не знал о войне — конечно, о последней версии этой игры.[27] Во всяком случае, я высказал ему все, что думал о его речи и, заодно, обо всем Генеральном штабе в Вашингтоне. До того, как инцидент был исчерпан, у меня была возможность рассказать то же самое, с подробностями, (я успел о них подумать), командиру Тридцать восьмой дивизии генералу Сейджу, — думаю, это был он (они менялись так быстро, что я никогда не мог уследить за ними). Полагаю, они считали, что меня нужно вытащить и застрелить. До сих пор не знаю, почему они в итоге не предприняли никаких действий, поскольку я ясно сказал им, что ни один генерал, ни даже сам президент, не сможет помешать мне сделать все возможное для укрепления и сохранения здоровья и комфорта военнослужащих, находящихся под моим командованием. Уклоняясь от прямого указания, командир дивизии озадачил меня ношением портупеи. У меня была одна-единственная (часть моего канадского обмундирования), поэтому я просто заметил, что все они будут носиться в ближайшее время и закрыть этот вопрос. Меня отпустили живым, позволив сохранить самоуважение, но после этого мне пришлось заставить своих людей спрятать свои свитера под мундиры. Это было всего лишь одно из правил, принятых нашим вышестоящим командованием. Если бы оно потратило хотя бы одну десятую часть времени, пытаясь научить новоиспеченных солдат какой-либо реальной и практической стороне войны, то не было бы так много могил, чтобы их посещали матери. Канаде повезло, что в момент, когда началась война, ее Военное Бюро — министерство по делам милиции и обороны — возглавлял генерал Сэм Хьюз. Мало у кого хватило бы смелости сделать то, что сделал он. С самого начала он, казалось, понял, что это будет великая война — гораздо бóльшая, чем когда-либо видел мир — и действовал соответственно. Гордиев узел волокиты он разрезал одним росчерком пера и начал использовать практические, основанные на здравом смысле, способы работы. Он санкционировал закупку необходимых материалов и снаряжения, где бы они ни находились. В Валкартье он построил один из величайших тренировочных лагерей и стрелковых полигонов, которые когда-либо видел свет. Он носился взад и вперед с одного конца Канады в другой с одной лишь мыслью — сделать Канадские Экспедиционные Силы в качестве боевого формирования тщательно подготовленными и на практике эффективными. Записи показывают, что он оказался чрезвычайно успешен.[26]

На протяжении всей моей службы с канадцами, охватывающей более двух лет, у меня было меньше проблем и скуки от бумажной работы и отчетов, чем у любого командира роты в армии Соединенных Штатов возникает за неделю — за любую неделю любого месяца любого года. Если бы наша армия (американская) систематически приняла бы методы работы любого из наших крупных производственных предприятий, она могла бы либо сократить наполовину ту сумму денег, которые она сейчас расходует, либо использовать их дополнительно для практических целей.[28] Даже просто в вопросе выплаты денежного довольствия можно было сэкономить тысячи долларов и бесчисленное количество часов. На канадской службе каждый человек имел свою “расчетную книжку”, в которой отмечалась дата его зачисления на службу, после чего [вносились] записи, показывающие, когда его повышали до следующего звания. Последующие страницы были предназначены для использования казначеем. Солдат мог подойти к любому полевому казначею и, показав свою книжку, получить все необходимые ему деньги в пределах положенного ему счета, который всегда указывался в книжке. Офицерам же никогда не приходилось протягивать руки, чтобы заполучить их. После зачисления на службу им вручалась банковская расчетная книжка и чековая книжка. Если их призывали на действительную службу из запаса, то сумма, причитавшаяся им в соответствии с их званием на момент призыва, сразу же отражалась на их кредитном счете. Во время войны и во время службы за границей им дополнительно начислялась сумма в размере пятидесяти фунтов (около 250 долларов США) для приобретения униформы и снаряжения. С этого времени, все офицеры только и должны были делать, что отслеживать свои чеки. Двадцать седьмого числа каждого месяца на их счет зачислялось их месячное жалованье. Не требовалось никаких расписок, ни чего-нибудь еще. Второй дивизии, в состав которой мы входили, особенно повезло — мы получили около шести месяцев на подготовку в Канаде и еще четыре месяца в Англии. Первая дивизия и “Пэтсы”29 были мобилизованы в спешке и отправлены как можно быстрее, но, поскольку эти формирования состояли в основном из старых, опытных солдат, они не требовали значительной подготовки. Когда дело дошло до Третьей и Четвертой дивизий, все обстояло по-другому. К тому времени, когда их стало необходимо мобилизовать, [эти соединения] необходимо было перебросить [на фронт] как можно быстрее, и поскольку среди них большой процент составляли люди, которые ранее не имели никакой военной подготовки, то у многих никогда не было возможности научиться стрелять. Некоторые из них, как мне говорили, сделали всего десять выстрелов до того, как вступили в бой. Этот же момент ярко подчеркивает опыт Соединенных Штатов. Многие солдаты нашей национальной армии вступили в бой, так ни разу и не выстрелив из своих винтовок. И тем не менее, у нас в стране есть мужчины и женщины — отцы и матери, — которые выступают против идеи подготовки наших молодых людей к пользованию оружием. Они знают — они должны знать, — что в случае войны их сыновья

пойдут на нее, нравится им это или нет, но они отказываются предоставить мальчикам шанс узнать что-либо об этой игре. Сейчас бесполезно рассуждать о том, сколько небольших белых крестов не украсили бы могилы за границей, если бы мужчины, чьи имена написаны на них, получили бы возможность научиться хорошо стрелять. Но уверен, что это число велико. Во время всех наших маршей нас сопровождали наши оркестры. Да, я сказал оркестры, потому что у нас их было целых два, — оркестр волынок и духовой оркестр. И оба они были хороши. Я никогда не встречал ни одного, за исключением оркестра Шотландской гвардии, который мог бы сравниться с нашими, одинаково хорошими, оркестрами волынок и духовых инструментов. Они могли чередоваться, и пока один из них возглавлял марш, второй либо поднимал отстающих, либо маршировал в середине батальонной колонны. Один из них всегда играл. Благодаря какой-то системе сигналов или по предварительной договоренности, в тот момент, когда один переставал играть, начинал играть другой. Фанфары и барабаны, трубы и барабаны — но неизменно барабаны; да, это музыка для солдата. Входя в город после тяжелого и изнурительного марша, когда эти “Скотти” начинали играть “The Cock ’o the North” (который был нашим собственным полковым маршем),30 вы могли видеть, как подбородки поднимались, распрямлялись плечи, и подразделение шло вперед, как будто просто возвращалось с завтрака. Столь же вдохновляющими были старые группы флейтистов и барабанщиков времен Гражданской войны, которые все еще были распространены в пору моей юности, и я никогда не мог понять, почему в американской армии их отменили в качестве “полевых оркестров”. Должен сказать, что это настоящая походная и боевая музыка. На протяжении всей зимы и ранней весны, мы маршировали, стреляли и обучались. Строевая подготовка в составе подразделения на Британской службе гораздо проще, чем в армии США — кажется, все они в состоянии легко и быстро добраться до нужного места и в требуемом строю. Но в любом случае, подобного у нас было немного. То, чем мы занимались — это, в основном, было выйти и промаршировать примерно от десяти до двадцати миль и обратно, все время учась держать строй. Находясь на дороге, колонна британских солдат компактна, как змея. Нет никаких замыкающих, как нет и никаких офицеров, рыскающих за пределами колонны “по четыре”. Офицеры и унтер-офицеры просто проскальзывают внутрь построения и заполняют пустые ряды или формируют дополнительные ряды во главе или в хвосте колонны собственных подразделений. Часто, стоя на какой-либо возвышенности, я смотрел вперед (или назад) и удивлялся появлению этой длинной, плавной колонны. За весь период моей службы, как до войны, так и с ее времен, я никогда не видел ни одного крупного американского подразделения, которое обладало бы подобной маршевой дисциплиной. Квартировали мы в двух отдельных зданиях, располагавшихся примерно в миле или чуть более друг от друга: “правая половина”, состоявшая из рот “A” и “B”, размещались в Арсенале, где также располагался и штаб, а “левая половина”, — роты “C” и “D”, размещались в большой мельнице. С последними также находилась и пулеметная команда. Поскольку сбор на все парады или маневры осуществлялся при штабе, мы на[30]

левой половине имели сомнительную “выгоду” ежедневных дополнительных маршей, как туда, так и обратно. Существовали специальные курсы для обучения офицеров и унтер-офицеров — дни для спорта и отдыха и неизбежная церковная служба каждое воскресенье. Единственное, что я помню об этих последних, это то, что мы всегда пели старинный гимн “Onward Christian Soldiers”.[31] Мы ходили в разные церкви, так как это один из пунктов, в котором учреждения Британской Армии отличаются от остальных — когда человек вербуется или призывается на действительную службу, он должен указать свою религию, т.е. вероисповедание: Англиканская Церковь, Методистская Церковь или чтолибо другое, и если вы не принадлежите к какой-либо из общепризнанных конфессий, вы либо выбираете одну из них, либо вас без всяких лишних формальностей прикрепляют к Англиканской церкви. У католиков всегда была своя группа, под руководством одного из своих офицеров. И хотя я никогда с ней не ходил, готов поспорить, что они также пели “Вперед, христианские солдаты”. Ассоциация ветеранов армии и флота Кингстона с соответствующими церемониями преподнесла батальону красивые “вымпелы”. Перед нашим убытием во Францию они были сданы на хранение Верховному комиссару Канады в Лондоне. После многих ложных тревог, мы, наконец, получили приказы на отъезд и вечером 5-го мая на поезде отправились в Монреаль. Жители Кингстона устроили нам грандиозные проводы. В других городах и поселках по пути в нашу честь устраивались восторженные демонстрации. Нельзя было ошибиться в характере этих людей. Совсем недавно мы получили сообщения о боевых действиях в Ипре и об отвратительной жестокости противника в использовании ядовитого газа против канадцев Первой дивизии. Ежедневно публиковались имена сотен жертв — многих из этих самых городов — и мы должны были пойти и очистить землю от дикарей. В конце концов мы очистили немного, но прошло много времени, прежде чем у нас появился [для этого] шанс. Мы отплыли из Монреаля 6-го мая 1915 года и 14-го числа высадились в Плимуте (в доке Девонпорт). На самом деле это все, что нужно сказать о нашем переходе, глядя на него с высоты пятнадцати лет, но в то время все прошло не совсем так гладко. Перед тем, как выйти из залива Святого Лаврентия, мы услышали о потоплении “Лузитании”.[32] Это было по-настоящему невероятно. Несмотря на то, что сама новость, несомненно, была правдивой, мы не могли представить, как нация, претендовавшая на цивилизованность, могла совершить такой ужасный поступок. Это дало нам, американцам (коих в батальоне было несколько), огромную пищу для размышлений. Помню, как мне пришло в голову, что если донесение [об этом] окажется правдивым, то была уверенность в том, что завтра Соединенные Штаты вступят в войну. В таком случае,

мое старое подразделение выступит на нее, и если бы я остался дома, то перешел бы в свою старую роту — возможно, с еще более высоким званием. Но я быстро отбросил эту мысль. Я поклялся защищать “Короля и страну” на протяжении всей войны и состоял в организации, которую полюбил. Офицеры и солдаты были моими друзьями и, что бы ни случилось, я прикипел к ним. Никому из нас никогда не приходило в голову, что существует какая-либо вероятность того, что Соединенные Штаты не объявят войну немедленно. Нет смысла говорить о том, что в действительности произошло, это хорошо всем известно. На борту, помимо нашего батальона, размещались еще госпитальные отделения из больниц Куинс и Макгилл, в том числе около ста пятидесяти сестер милосердия — “Синие птицы”, как мы их называли из-за их аккуратной синей униформы. Они носили две звезды — [знаки различия] первого лейтенанта, того звания, которым они обладали, и поверьте мне, они того заслуживали. У многих из людей, находившихся на том корабле, позже были причины благословлять тех же самых “синих птиц” в госпиталях Франции и Англии. Так случилось, что одним из них оказался [впоследствии] и я. Когда мы получили сообщение по радио, что “Лузитания” действительно торпедирована, была предпринята попытка скрыть эту новость, но вскоре она распространилась по всему кораблю. Имея большой опыт обращения с солдатскими слухами, которые доходили до нас из ниоткуда и ничего не значили, я лично в эту историю не верил, но когда на следующее утро мы из пулеметной команды получили приказ спуститься в трюм, взять свое вооружение и установить его на палубе, я начал думать иначе. Тогда у нас было шесть пулеметов, на два больше, чем обычно полагается на батальон, поскольку два пулемета “Кольт” были подарены нашему командиру старыми друзьями в Канаде всего за несколько дней до нашего отъезда. Пулеметчики подняли все шесть пулеметов и установили их в выгодных местах на верхней палубе и на мостике, и мы оставались на посту до самого конца плавания. Думаю, что вся наша толпа понимала, насколько тщетны были бы наши попытки остановить подводную лодку, но в психологическом плане это, вероятно, было оправдано, поскольку вселяло в других на борту, особенно в женщин, чувство безопасности. Во всяком случае, это дало нам возможность попрактиковаться в стрельбе по разным достойным мишеням, так что мы постоянно стреляли очередями по морским птицам или любым другим объектам, которые позволяли хоть как-то оценить дальность стрельбы и все такое. Меня поставили у двух передних пулеметов, и поскольку несколько дней стояла по-настоящему плохая погода, это была холодная и мокрая работа. Корабль менял курс несколько раз в день, радио постоянно трещало и шипело. Во время перехода мы встретили несколько лодок, а конвоирующих нас военных кораблей не было, пока однажды ночью около девяти часов несколько темных и длинных теней не выскользнули из мрака и не расположились вокруг нас. Здорово! Каким великим и славным было это мгновение, одно из самых больших и волнующих для меня моментов войны. И вздох облегчения, вырвавшийся у этих пулеметных расчетов, был громким и искренним. Те британские эсминцы шли без судовых огней, и мы едва различали их очертания, когда они бесшумно скользили рядом с нами. Это была часть тех реальных вещей, ради которых я отправился [на войну] и которые хотел увидеть. Известие о том, что мы идем в сопровождении эсминцев, вскоре распространилась по всему кораблю. Я забыл упомянуть, что одним из преимуществ дежурства у пу[30]

леметов в течение последних нескольких дней было то, что мы, пулеметчики и команда корабля, были единственными, кому разрешалось находиться на палубе. Когда остальная часть батальона узнала эту новость, сарафанное радио начало работать сверхурочно, и разные умники начали выдавать предположения, в какой порт мы направляемся — некоторые утверждали, что в Ливерпуль, другие — в Бристоль, а некоторые даже считали, что корабль направляется прямо во Францию. Однако перед самым восходом Солнца мы бросили якорь в внутри плимутского волнореза. Но в тот момент никто не возмущался, в то время любой порт выглядел хорошо. Прошло еще несколько часов, и корабль вошел в гавань и пришвартовался в девонпортском доке. Весь день мы провели на причале, разгружая грузы и припасы. Шел дождь, но как правило он обрушивается на солдат каждый раз, когда они меняют позицию или идут в бой. Рядом с нашим кораблем стоил еще один большой транспорт, нагруженный войсками и припасами для Дарданелл. Это были Дублинские фузилёры,33 и они радостно приветствовали нас в то утро, когда наш корабль вошел в гавань. Бедолаги, им там пришлось несладко. Дождь лил весь день, но мы постепенно выгрузили с корабля весь свой груз, перегрузили его на поезда и ближе к темноте тронулись в путь. Никто не знал, куда мы направляемся. Единственным тренировочным лагерем в Англии, о котором мы слышали, была равнина Солсбери, где проходила обучение Первая канадская дивизия. Отчеты, которые они присылали домой, были отнюдь не обнадеживающими, поэтому мы надеялись на какое-то другое место. Нам велели расположиться в купе по восемь человек со всем снаряжением, и в этих душных маленьких вагонах мы ехали всю ночь. Вскоре после рассвета поезд остановился и нам приказали выйти. Станция называлась Вестерхенгер, что для нас ровным счетом ничего не значило. Вскоре выяснилось, что Вестерхенгер находится в графстве Кент, и после трехмильного перехода мы оказались в лагере Вест-Сэндлинг, ставшим нашим домом еще на четыре месяца. От станции до лагеря мы шли как на параде, вдоль дорог выстроились солдаты, которые кричали и приветствовали нас. Еще несколько “детенышей старого Льва”34 прибыли, чтобы стать плечом к плечу на защиту Империи. Как гордо мы маршировали вверх по длинному холму и мимо штаба бригады, волынщики от всего сердца издавали свои звуки, а наши барабанщики стучали так, как никогда раньше, выбивая ритм в два удара на шаг. Мы были на демонстрации и знали это. Груз был тяжелый, грязь глубокая, мы все устали, но ни один человек в этой колонне ни на что не променял бы свое место. И наш “стрелок”, который сейчас все это рассказывает, держал плечи так же прямо и опускал ноги так же сильно, как и все в этой колонне. Это было великолепно. Потом наступит день, когда мы возненавидели этот холм и этот лагерь, как дьявол ненавидит святую воду, но в то воскресное утро, когда мы вошли в британский лагерь, окруженные безумно ликующими британскими солдатами, все почувствовали, что должны пересечь Ла-Манш и просто уничтожить Кайзера Вилли. Скажем так, самый невзрачный рядовой из Двадцать первого канадского батальона чувствовал, что может сделать это в одиночку голыми руками.[33]