Стрелок ушел на войну

Глава 4. Фландрия

Глава 4 Фландрия Штаб нашего батальона располагался в бывшем придорожном кабачке по дороге, идущей от Нёв-Эглиз до Плугштирта (искаженного нашими солдатами до Плугстрита), и дорога отсюда до передовой линии проходила по ходу сообщения, известному как “Суррейский переулок”, поскольку он был построен Суррейским полком, который мы меняли. Вход в траншею находился в маленьком саду, прямо за кабачком. Когда мы как раз собирались отправиться в траншею, подошел человек из “Баффс” и заговорил с одним из наших людей, а затем — шмяк! — и он посмотрел вокруг каким-то рассеянным, вопрошающим взглядом, упал на землю, загребая ее руками, потом вытянулся, и умер. Шальная пуля настигла его, поразив в самое сердце. Другой из “Баффс”, который сменялся в тот же день, подбежал и оттащил тело под прикрытие здания. — Это был Уилл, — сказал он, — он здесь со времен Монса, а так и не научился укрываться; я бы сказал, сам и напросился. Это был наш первый опыт встречи с человеком, который был убит на войне, но вот что интересно, — впечатления, что этот случай уж очень сильно поразил наших людей, не создалось. Мы видели так много раненых в Англии и слышали их истории о том, как обстоят дела на фронте, что все оказалось примерно так, что мы того и ожидали. Итак, мы прибыли. Путь на фронт оказался долог, но не произошло ничего такого, что могло бы побеспокоить нас, кроме слабо различимых звуков стрельбы огромными снарядами, доносившихся за несколько миль позади нашей линии, и направляемых в настолько же далекие места в “Германии”.[61] В этот день были выставлены только пулеметы (было воскресенье), а пехота “передала” свои позиции на следующий день. Это была обычная процедура, и для нее было много веских причин. Враг всегда был хорошо информирован о передвижении наших людей, поскольку в этой части Фландрии было много сторонников Германии и в их распоряжении было множество изощренных методов передачи информации через линию фронта. Повсюду, где бы мы не имели что-то вроде постоянной позиции (траншеи), пулеметы располагались таким образом, чтобы прикрыть все подходы в нейтральной зоне, и, пока они находились на позициях, то представляли собой достаточно устойчивое препятствие против любых рейдов. Если смена пехоты и пулеметчиков происходила одновременно, то это могло создать возможность для [вражеской] атаки, так что сначала происходила смена пулеметов, в то время как пехота прикрывала, и потом, уже после того, как новые пулеметы находились на позициях, сменялась пехота — только таким образом удавалось предотвратить угрозу. Когда мы прибыли на линию фронта, нас поприветствовали пулеметные расчетыСуррейского полка и, хвала Господу, у них оказался чай с печеньем, и джем, специально приготовленные для нас. Благослови Бог тех парней. Они были из тех “Старых Презренных” — истинных суррейцев, находившихся в гуще событий больше года и знав

ших, что мы будем голодны после своего долгого марша.[62] После того, как мы покинули Англию, мы двигались настолько быстро, что у нас даже не было достаточно времени чтобы поесть, и мы были действительно очень благодарны. Прихлебывая чай, я с любопытством наблюдал за человеком, который стоял у бруствера, и смотрел через перископ, который был установлен на стенке [траншеи], а его верхняя часть была умело укрыта среди рваных концов мешков с грунтом. Немного погодя он отошел на несколько футов и взял странное хитроумное устройство, которое напоминало винтовку и моментом позже послышался выстрел. Потом я увидел, что предмет, который он держал, в действительности являлся скелетным каркасом, к которому была присоединена настоящая винтовка, лежавшая поверх бруствера, дульный срез которой был завернут в мешковину и скрыт, как и перископ, среди беспорядочного нагромождения земляных мешков. Наблюдая за ним, я вскоре изучил все, что касалось этого устройства. Это потом подобные вещи стали привычными, но тогда я видел такое в первый раз. Устройство было простым, с его помощью можно было целиться и стрелять из-за бруствера, выставляя только винтовку, оставаясь при этом в укрытии. Наблюдение производилось через миниатюрный перископ, верхний конец которого находился прямо за затвором винтовки и совмещался с прицелом, а нижний конец был в положении, на котором обычно располагалось заднее прицельное приспособление. Соединительная тяга соединяла ложный спусковой крючок на скелетном каркасе со спусковым крючком самой винтовки, а к рукоятке затвора было присоединено чтото вроде кривошипного рычага. Стрелок, заметив мой интерес, пригласил меня сделать выстрел, сначала подведя меня к большому перископу, который он использовал для наблюдения и выявления целей, пояснив мне: “Эти Вюртембергеры[63] пытаются восстановить свой бруствер, который наша артиллерия разрушила этим утром, и если ты внимательно присмотришься, то разглядишь их головы”. Достав свой бинокль, я приставил его к перископу. Очевидно, такое было в новинку для солдата-суррейца, и когда я передал свои “окуляры” ему, он очень удивился и позвал нескольких из своих сослуживцев посмотреть на них. Полевой бинокль или подзорная труба очень полезны при использовании их вместе с перископом в любом месте, но очевидно, эти парни этого не знали.[64] Имея бинокли, мы можем замечать любое движение над вражескими траншеями, приблизительно в трехстах ярдах [от нас]. По бóльшей части, все, что мы могли видеть, это только мешкис грунтом, укладываемые на верх восстанавливаемой стены бруствера, но все время головы [врага] появлялись лишь на мгновение. Мне предложили взять винтовку и, вни

мательно нацелившись на то место, где мы ожидали появления нового мешка, я стал ожидать команды. [Сурреец] стоял у большого перископа с биноклем, и когда он произнес: “Сейчас”, — я выстрелил. Он сообщил, что я поразил мешок. Не знаю точно, но уверен, что это был, на самом деле, первый выстрел по врагу, совершенный военнослужащим Двадцать первого батальона. Таково было начало нашего “стрелка на войне”. Первая потеря произошла той же ночью, когда разведчик, которого звали Бойер, был убит во время первой вылазки на нейтральную полосу. Затем, на следующий день, Старки решил, что он не может ничего разглядеть в перископ, поэтому решил взглянуть поверх бруствера. Мы похоронили их обоих в саду, позади нашей линии, где так же были похоронены многие из лучших и самых известных солдат британских линейных полков. До того, как мы прибыли, на этом участке было очень тихо, но как только наша пехота заняла позиции, немцы решили поприветствовать нас. Они точно знали, кто мы такие и когда мы расположились на позициях, потому что тыл кишел их шпионами. Артиллерийского обстрела здесь не было уже несколько недель, но через день после того, как прибыла наша пехота, они начали ожесточенный обстрел 77-мм шрапнельными “свистелками” вместе с 5,9-дюймовыми (150-мм) “чемоданами”.[65] Был нанесен значительный ущерб нашему брустверу и несколько человек были серьезно ранено. Эта бомбардировка не была похожа на их последующие обстрелы, мы были крайне впечатлены, и на тот момент это дало нам возможность познакомиться со звуками и эффектами разного вида снарядов. Наши траншеи оказались достаточно разрушены, и потребовали большой работы с киркой и лопатой в несколько последующих дней, а это не всегда хорошо удавалось канадцам. Сейчас я мог бы сказать, что мы приняли их от “Баффсов” и Суррейцев, когда они были чистыми, сухими и комфортными, так как над ними в то лето много работали. Боюсь, мы не оценили этого должным образом, но оглядываясь на многие траншеи, которые у нас были после, считаю должным признать, что это была лучшая из всех, что мы когда-либо занимали. Пулеметная команда прошла эти первые дни, оставаясь в хорошей форме, имея раненными только одного человека, старого солдата Армии США по имени Мэнган, служившего на Филиппинах. Спустя восемь дней нас сменил Двадцатый батальон, и мы вернулись в Дранутрэ на свой первый “отдых”. Вскоре мы научились страшиться этого отдыха, и предпочитали оставаться в траншеях, поскольку [во время него] привычным было перемещать все, включая запасы боеприпасов. Месяц сидения в траншеях оказался предпочтительнее, чем необходимость постоянно таскать все барахло туда и обратно. На протяжении нашего первого месяца или около того в траншеях, у меня не было времени или возможности взять в руки винтовку. Мы были слишком заняты своими пулеметами, и так продолжалось до октября, когда мы перебрались на Ипрский выступ,66 и у меня появилась возможность проверить свои навыки, как с винтовкой, так и

с пулеметом. Первый месяц был полностью посвящен нашему знакомству с ведением огня из наших двух пулеметов “Кольт”. Командир пулеметчиков суррейцев, которых мы сменили, оборудовал две огневые позиции за передовой линией, и мне посчастливилось быть назначенным на эту позицию. Я говорю эту позицию, потому что там было два различных поста для пулеметов, использовавшиеся поочередно — один ночью, другой в дневное время. Эта последняя позиция, которую я впоследствии изменил, была оборудована для обстрела самолетов, — в то время вражеские аэропланы приближались на высоте пятнадцати сотен футов или менее и являлись удобными целями. Наконец, мы поразили один, остальные затем поднялись так высоко, что мы уже не могли больше их достать. Другая, настоящая, постоянная огневая позиция, была расположена таким образом, что мы могли вести огонь поверх наших передовых линий и наводить страх на команды вражеских подносчиков продовольствия, когда они приходили ночью. Мы однозначно сделали жизнь немцев в этом месте невыносимой. Однажды утром, после одного из наших обстрелов, мы увидели через бинокль, по крайней мере, десяток человек и столько же лошадей, лежавших грудой в месте, которое называлось “Баррикада” — в конце дороги, идущей через долину до немецких траншей. Оно находилось настолько далеко, насколько они смогли отойти со своей полевой кухней, доставляемой лошадьми. После этого они рисковали выходить только наверх хребта, прямо за “Богадельней”, но не далее. Мы назвали это место “Привал поваров”. Оно находилось примерно в двадцати двух сотнях ярдов от нашей позиции, однако выдвинув свои резервные пулеметы, мы смогли убедить их, что им лучше всего держаться позади холма. Полагаю, что многие “фрицы” проклинали нас, когда им приходилось складывать свои продукты и пайки в паре миль [от своих позиций]. Как раз это и было самым забавным — знать, что ты достал другого. Одна из наших огневых позиций располагалась примерно в ста пятидесяти ярдах от передовой линии, перед несколькими разрушенными домами и в двух случаях с этой позиции среди бела дня мы “поймали” крупные рабочие партии [противника], серьезно проредив их. Наш огонь, ведшийся со стороны тех домов, заставил немцев поверить, что мы использовали их в качестве укрытия, и они стабильно обстреливали их из орудий, но так ни разу даже близко не попали в наше настоящее укрытие. Это преподало мне хороший урок, который я использовал впоследствии в снайпинге, и о котором я расскажу в свое время. В то время у нас не было собственных инструментов для расчета данных для стрельбы, кроме тех, что мы позаимствовали у нашей артиллерии. Просто в назидание некоторым нашим знатокам математики (в американской армии, я имею ввиду — все они мои друзья), я [позже] расскажу, как мы иногда искали цели без помощи угломерной шкалы. У нас было множество мелких игрушек, таких как “шнурок и приспособление с отверстием”. Да, черт побери, у нас было только это, ну и “сетка” на наших биноклях — вот и весь дальномер! Ребята, я повидал так много всяких дорогих инструментов, валявшихся вдоль дорог, что мог бы увести их на двухтонном грузовике, и мы очень старались извлечь как можно больше практической пользы от всех этех вещей, но об этом и речи быть не могло — мы выкинули их и вернулись к старой системе расчетов по градусам и угловым минутам. У нас, конечно, были хорошие карты всей местности, на ко[48]

торой мы сражались, и была одна вещь, которую необходимо было знать — то место, где мы точно находились на этой карте. Зная это, мы могли открывать огонь по любой цели, отмеченной на этом листе карты, или на любом другом, присоединенном к нему. Где находились мы? Вот так, да — возможно. Вот, мы здесь, в “В-4-6-21”, а враг, по которому мы хотим открыть огонь, стоит в “А-2-6”. Ага, как теперь мы собираемся его достать? Взяв хороший компас и карту, мы узнаем, что отклонение (или азимут) магнитного компаса составляет 24 градуса. Так, хорошо; что теперь мы можем с этим сделать? Что делать, что делать — вот о чем я думал. Мы здесь, они там, и как же, черт возьми, мне разместить эти пулеметы, чтобы их пули попали в нужное место? В то время у нас не было клинометра (квадранта), чтобы определить угол прицеливания — но в нашей саперной команде были плотники, а у них были угольники и уровни, и, по крайней мере, один из них знал соотношение углов на своем угольнике. Возможно, я не выразил свою мысль точным математическим образом, но я и не буду использовать технический язык из учебников с Форт-Силл или Форт-Беннинг.[67] Я просто рассказываю вам, как мы работали с этим. Если сказать вкратце о том, чего могло бы хватить на целую ночь рассказов — то мы все вычислили и получили результаты. Сражение при Лоосе началось 25-го сентября и продолжалась около недели. Мы оказались в стороне от основных боевых действий, но нас привлекли к проведению демонстрации, чтобы не допустить снятие [противником] подразделений с нашего участка фронта и переброски их к месту основной битвы. Девятнадцатый батальон нашей бригады (Четвертой) провел ложную атаку, остальные просто стояли настороже, чтобы отразить контратаки. В демонстрации принимали активное участие все пулеметы бригады, и мы были заняты около 20 минут, ведя заградительный огонь вдоль линии бруствера вражеской траншеи, чтобы прикрыть атакующую пехоту, которая сблизилась лишь настолько, чтобы бросить в траншеи “фрицев” несколько гранат и потом вернуться обратно. Потери с нашей стороны были незначительны, и полагаю, что такие же они были и у врага, но выполненная задача дала желаемый результат: мы удержали врага qui vive[68] и предотвратили отправку его подкреплений к войскам, сражавшимся южнее, где французы и британцы каждый час продвигались вперед. К сожалению, на тот момент, во время последующих атак, наше вышестоящее командование, очевидно, недооценило силу артиллерии противника, а наши артиллеристы расстреляли все боеприпасы, что заставило вернуться на исходную позицию. Если бы у нас было достаточно боеприпасов, думаю, что вполне вероятно, что союзные силы одержали бы решительную победу. Однако, прошло еще много изматывающих месяцев, пока союзники не догнали немцев по запасам оружия и боеприпасов, и к тому времени они понесли настолько значительные потери в людях, что были очень рады американцам со своими свежими дивизиями. Нет, я не думаю, что США выиграли войну, но они определенно сократили ее продолжительность. Если в генеральном сражении командующий держит позади существенные резервы до критического момента боя, и затем бросает их в сражение, чтобы победить ослабевшего и уставшего врага, выигрывая битву таким образом, вряд ли можно сказать, что эти резервы одержали победу. Те, кто принял на се

бя удар первых этапов сражения, по моему мнению, имеют на нее больше прав, чем все остальные. Те из нас, кто работал с пулеметами в течение упомянутой выше небольшой демонстрации, просто отвели их назад от нашей линии фронта на небольшую возвышенность в тылу, чтобы обеспечить безопасность при стрельбе поверх голов нашей продвигающейся пехоты, и разместили их здесь, прямо на открытой местности. Это случилось ночью и нас не могли заметить, но мы были полностью открыты для винтовочного и пулеметного огня. Это был наш первый опыт подобного рода. Вокруг нас свистели пули, точно так же, как и в мишенных ямах Кэмп-Перри во время быстрого огня во время национальных матчей — единственная разница состояла в том, что мы были на самом верху бруствера, а не внизу за бетонной стеной. Ни меня, ни моего второго номера, который подавал пулеметную ленту, не задели. Он был еще ребенком, возрастом около семнадцати лет, и маленький негодник восторженно кричал и смеялся. Я конечно не разделял его восторги, даже если бы и хотел. На самом деле, я скорее наслаждался представлением. То, что меня могут задеть, мне в голову не приходило. Все закончилось примерно через полчаса, но за это короткое время, мы узнали одну вещь, которую можно узнать только в такой ситуации — что тысячи пуль могут пройти мимо или вблизи тебя, не причиняя никакого вреда. В течение тех последних сентябрьских дней стояло прекрасное бабье лето. Помню один из дней, когда кругом было тихо, и мы с Бушаром улизнули осмотреться вокруг в поисках каких-нибудь сувениров, — в тот период мы все еще были их ценителями, и никогда не задумывались о месте расположения наших находок или о том, как мы сможем вывести их отсюда. Шанс прихватить что-то домой был только у людей из других служб. У пехотинца или пулеметчика было достаточно своего снаряжения, но это не мешало нам подбирать что-нибудь и радоваться этому до тех пор, пока не нужно будет сниматься с места, и тогда нам приходилось отдавать это артиллеристу, водителю или медику. Мы осмотрели местность вокруг холма за нашими передовыми линиями, — того, на котором сидели, — за на милю или больше от гряды (Мессины), когда неожиданно наткнулись на большое количество ежевики, растущей вдоль изгороди. Там мы и провели остаток дня. Мы сидели за изгородью и теплое сияние заходящего Солнца мягко касалось нас. Стоял поздний сентябрь, но в том году осень запаздывала, и легкий ветерок разносил летнее тепло. Я лениво набрасывал рисунок местности, раскинувшейся через широкую долину, а напарник проворно собирал и ел ароматные крупные ягоды. Немного спустя, самый молодой из нас обшарил свой рюкзак и вытащил оттуда кусок хлеба и банку с остатками джема. Открыв банку большим ножом, он выскреб содержимое и намазал на хлеб. И, как по волшебству, десятки, сотни, да тысячи “желтых полосатых мундиров” вдруг появились ниоткуда и кинулись на вкуснятину. Он намазал немного джема на хлеб и до того, как он смог отправить его в рот, он оказался покрыт маленькими полосатыми насекомыми. После нескольких неудачных попыток откусить, он бросил это дело и затем с жестокостью, которая помогла его предкам покорить дикую природу Квебека, начал отбиваться от грабителей, которые испортили ему еду. Согнув крышку банки (или, как ее здесь называют, жестянки), он оставил небольшое отверстие, чтобы маленькие проказники могли туда заползти. И всего за несколько минут она была до отказа забита пчелами, этими маленькими охотниками за слад[50]

ким. Я почти закончил рисовать схему, которая являлась предварительной частью карточки дальностей, которые я делал для наших пулеметов, когда Бу позвал меня: — Теперь, когда я достал их, то какого лешего мне с ними делать? — Он прижал крышку банки — или “жестянки”, если тебе повезло быть англичанином, — и [только] стал протягивать ее мне с расстояния три, может быть четыре фута, как просвистела пуля и отлично решила дело. Она задела банку и ее содержимое и так же содрала часть пальца Бу — вот так все и было. — Какого черта!? — Произнес Бушар, а я просто улыбнулся. Мы забинтовали палец, и на том все было кончено. Закурив сигарету (это мой напарник; я, как всегда, курил трубку), мы улеглись и осмотрели долину, которая отделяла нас от гряды Мессины-Висшаетт. Там была “Германия”. Блуждающие пули, как та, которая поразила банку (ей Богу, очень вовремя, в тот момент), пролетали вокруг нас тут и там, и пока мы наблюдали, несколько залпов шрапнели угодило в ход сообщения, прямо перед нами. По истечению более пятнадцати лет для меня это кажется непостижимым, но на самом деле менее всего мы обращали внимание на них и лишь слегка удивлялись, если они “попадали куда-то”. Сейчас я бы застыл в ужасе, если бы рядом со мной разорвался снаряд. Знаю, что так и было бы, но в те дни, когда мы принимали как должное то, что нас будут обстреливать бóльшую часть времени — мы не очень об этом волновались. Ежевика и пули — вот каким я навсегда запомнил тот день: бездельничая на Солнце, рассматривая долину, как будто где-нибудь в южной Индиане, нанося на схему заметные ориентиры на горизонте (чтобы использовать их как точки прицеливания для будущего пулеметного обстрела), в то время как напарник тут и там собирал ароматные ягоды, постоянно принося мне полную горсть. Над головой летали снаряды, некоторые пролетали [мимо], другие внезапно взрывались в сотнях ярдов или около того, частый свист или шмяканье пуль поблизости — ну, я скажу вам люди, это что-то такое, ради чего стоит жить — или умереть, если уж пришло ваше время.