Стрелок ушел на войну

Глава 3. Англия

Глава 3 Англия Наш лагерь в Вест-Сэндлинг находился примерно в трех милях от известного стрельбища Хайт — центра [одноименной] стрелковой школы. Мы прошли курс подготовки, который включал в себя множество аспектов современной войны, которые были упущены во время нашей подготовки в Канаде. Отрывка траншей, подача сигналов и связь, метание гранат — всему этому уделялось внимание, но мы придерживались старой практики строевой подготовки и стрельбы. Много дней мы проводили на стрельбище Хайт. На протяжении нескольких недель наша стрелковая практика была ограничена той же программой, которой мы следовали в Канаде, [то есть] это была практическая стрельба, в своем простом и непосредственном виде. Однако позднее мы отстреляли весь квалификационный курс стрельб, и могу засвидетельствовать, что он был труден. Мишени для большинства упражнений этого курса не были обычными круглыми мишенями, а являлись силуэтами грудной фигуры человека, выкрашенные неброской краской. Они не были черными, как силуэтные мишени, используемые в американской армии, а были выкрашены в зеленовато-песочный цвет хаки, что чрезвычайно затрудняло их обнаружение на нейтральном фоне. Большинство стрельб по этим мишеням велось в быстром темпе — пятнадцать выстрелов в минуту — и, если ветер задувал со стороны Канала (стрельбище располагается прямо у берега) и закручивался среди старых башен Мартелло, ограничивавших береговую черту,35 то никто не имел никаких гарантий последовательно положить два выстрела в одну точку. Но со временем, наша группа настолько научилась владеть своими винтовками, что нам удалось провести очень похвальную демонстрацию, [во время которой] доброе число солдат получили квалификацию “стрелка”, а двое или трое из нас получили очень высокую квалификацию “меткого стрелка”. Часть курса стреляла с примкнутым штыком, и во время одной из послеполуденных стрельб, я выпала возможность заменить три винтовки, которые вышли из строя в результате того, что штык расшатался и закрутился так, что перекрыл дульный срез. Полагаю, впоследствии этот недостаток был исправлен путем изменения защелки штыка, но не уверен в этом. После этого я никогда не стрелял из винтовки с примкнутым штыком. Даже во время боя, если я хотел начать стрельбу, то перво-наперво отмыкал штык. Я знаю сейчас, как знал и тогда, что это было против всех правил, инструкций и приказов, но мы нарушили их — по крайней мере те из нас, кто рассматривал винтовку как точное оружие, предназначенное для ведения подготовленного, прицельного огня. Конечно, в течение всего этого времени пулеметчики, помимо того, что прошли через весь пехотный курс, закончили полный курс обучения и стрельбы из пулеметов, как и предписывалось на то время. Позже мы узнали гораздо больше об этой игре, и соответственно создали свои собственные правила.[35]

Наши четыре месяца в Англии являлись не только периодом работы и беспокойства. Мы следовали тщательно спланированному графику чисто военной работы, но этот же график позволял выделять достаточно времени для развлечений и отдыха, которые Верховное Командование считало необходимыми для благополучия солдат. Мысль том, что все английские войны выигрывались дома на полях для крикета, еще не умерла окончательно, и надеюсь, что ей никогда не позволят погибнуть. Мой скромный опыт, полученный в некоторых учебных лагерях в Соединенных Штатах в 1917 году, где каждый офицер и человек был чем-либо занят все время, от рассвета до поздней ночи, а потом ему позволяли отдохнуть лишь в субботу после полудня, убедил меня в том, что эта система неправильная. Работа назначается в слишком больших количествах. Шесть часов в день вполне достаточно для напряженной учебной работы — столько же, сколько на самом деле сможет выдержать и извлечь пользы из занятий средний человек. Дрючить людей от двенадцати до четырнадцати часов в день, как это происходило в Кэмп-Шелби — просто упомяну один лагерь, ситуация в котором, как я подозреваю, была типичной — это ошибка. Нет сомнений, что они могут это выдержать физически, но не морально. Короткий день тщательно спланированных занятий, с несколькими часами абсолютной свободы для отдыха, восстановления сил или учебы, даст результаты гораздо быстрее. Вот так мы работали. Сомневаюсь, что мы когда-нибудь тратили более чем шесть часов на фактическую работу в день, — за исключением тех случаев, когда выходили на маневры и на стрельбище, и в обоих этих случаях на отдых и восстановление оставалось достаточно времени. Воскресенье целиком принадлежало нам, и многие из нас пользовались случаем, чтобы за этот день посетить многие исторические места вдоль морского берега. Наш лагерь располагался на месте, которое занимали римские легионы Цезаря, там были развалины старых римских построек, разбросанных по всему району. Солтвудский замок и замок Лимпн по-прежнему представляют собой остатки их работы, и все основные дороги в этой части Англии были построены теми же римлянами. Мы пробыли в Сэндлинг около недели, когда у нескольких членов пулеметной команды выявили корь. Что ж, прекрасно. Нас всех посадили на карантин, запретив выходить куда-либо, и маршировать с остальным батальоном. Сначала нам приказали находиться в нашем бараке, но несколько хороших целенаправленных предложений нашему начальнику медслужбы принесли нам разрешение выходить ежедневно для проведения упражнений, только мы должны были передвигаться группой и оставаться в стороне от других войск. Можете ли вы представить себе что-нибудь лучше? Мы могли начать утром и подняться на вершину Толсфордского холма и смотреть на Францию. Затем мы могли спуститься вниз с другой стороны и выискивать всякую живность — птиц, насекомых, змей — все, что угодно. Я всегда являлся чем-то вроде энтузиаста всех предметов естественной истории, поскольку был способен разрекламировать любую живность. Редпат поймал двух молодых грачей, которых он забрал и приручил, так что они могли прилетать к нему всякий раз, когда он их звал. У МакФэрлина был ежик — небольшая и безобидная копия дикобраза. Мы обнаружили гнездо древесных голубей, а также несколько молодых чибисов. Однажды пара ребят принесла мне змею, и как сделало бы на их месте большинство мальчишек, они убили ее. Я не одобряю убийство змей без разбора и собирался сказать им об этом, когда получше взглянул на рептилию

— и держите меня трое! — это была гадюка, насколько знаю, единственная ядовитая змея на Британских островах. Я открыл [ей] пасть и показал им зубы, а также объяснил, как они могут отличить ядовитую змею от безобидной. Да, на карантине мы отлично проводили время. Если мы уставали, или погода была ненастной, мы сидели в бараке и играли в покер. Жесткий режим для бедных солдат, не так ли? Но была одна штука, на которую мы жаловались постоянно, и это была еда. Время, которое мы провели в Англии, было единственным периодом моего пребывания на канадской службе, когда у нас не было вдоволь хорошей еды. В Канаде, а позже, во Фландрии и во Франции, всего этого у нас было в избытке и наилучшего качества, но в то время в Англии мы были вынуждены мириться с тем, к чему люди привыкли. Это была довольно сурово, но некоторым из нас удавалось получать деньги из дома и использовать их в дополнение к скудному пайку. Как видите, в Соединенных Штатах и в Канаде — и, возможно, и в других британских колониях — существует определенный уровень жизни, о котором Европа не может и мечтать. Мы просто избалованы, вот и все. Люди могут жить и живут комфортно, обходясь без многого из того, что мы считаем абсолютно необходимым. Во всяком случае, мы выжили — и никому от этого не поплохело. Пока мы находились в Англии, многим были предоставлены отпуска, чтобы навестить своих родственников, живших в различных частях британских островов. Поскольку у меня не было родственников, о которых мне было бы известно, и так как мне особенно не хотелось никуда ехать, я оставался в лагере. Во время своих предыдущих визитов, я провел много времени в Англии и Шотландии, и осмотрел большинство известных достопримечательностей. Однако по-настоящему я любил короткие поездки вдоль побережья Канала. Здесь были написаны многие страницы английской истории, начиная со времени набегов первых морских бродяг, эпохи римского господства и до Норманнского завоевания. Она и не заканчивалась, по всему берегу стояли остатки огромных, каменных башен, — башен Мартелло, возведенных для защиты от вторжения французов времен Наполеона. Кроме того, лагерь Сэндлинг был расположен посреди множества старинных и интересных мест, связанных с ранней историей Англии. Солтвудский замок, построенный в 499 году римлянами и позднее расширенный норманнами, находился примерно в миле от лагеря. Всего в шестнадцати милях, в месте, которое я посещал много раз, собирались заговорщики, планировавшие убийство Томаса Бекета Кентерберийского.[36] Хайт, один из старых “cinque ports”,37 стоял всего в нескольких милях, и в нем находилась старая церковь эпохи Этельберта, короля Кента.[38] В ее крипте лежит прах сотен людей, участников Крестовых походов, в самой церкви хранилось оружие и до

спехи некоторых из тех старожилов, которые ходили в те же Крестовые походы. Но для меня самым интересным из всего оказалась табличка на стене, которая гласила: “Памяти капитана Роберта Финниса, командира корабля Его Величества “Королева Шарлотта”. Погиб в сражении на озере Эри в 1813 году”. Знаменитая победа Перри, и когда я стоял перед табличкой, мне на ум пришло название Кэмп-Перри.[39] В трех или четырех милях находились Монкс Хортон, — хортонский парк и одноименный монастырь. Тамошняя церковь датировалась двенадцатым веком и примерно на столько же и выглядела. Также там стоял замок Лимпн, одно из самых старых римских укреплений, равнина и лагерь Цезаря, где, как предполагается, Гай Юлий Цезарь проводил свое время в той памятной экспедиции в Англию. Рядом находился Гастингс, и аббатство Баттл,40 — место, [в котором] Вильгельм Завоеватель победил Гарольда и завоевал Англию. Многие дороги, по которым мы ходили, были построены римлянами, и история каждого города и поселка, которые мы посещали, уходили корнями в глубь веков. Все это мне было очень интересно, а для тех, кто не интересовался древней историей, существовали воскресные поездки в Рамсгейт, Маргейт, Дил и Дувр. Тем не менее, у всех нас заканчивалось терпение. Слыша — особенно по ночам — рокот тяжелых орудий, и наблюдая за все возрастающим числом выздоравливающих раненых, которые располагались в различных местах не так далеко от нас, мы горели желанием отправиться туда, и поучаствовать [в боях]. В сентябре у нас прошла серия “смотров”. На нас глянул Король, а также лорд Китченер,41 и полагаю, что мы снова это делали ради чьей-то пользы — будь я проклят, если знаю, кого. Спустя некоторое время все происходило довольно однообразно, но в первый раз, когда мы выступали, все оказалось весьма впечатляющим. В начале выстраивали по росту каждую роту, потом мы выходили для проведения смотра в поле, которое, в нашем случае, находилось примерно в трех милях. На одном большом поле выстраивалась вся дивизия, пехота впереди, а артиллерия и обоз сзади. Всех выстраивали как можно плотнее, и зрелище такого большого количества людей, проходящих в ротных колоннах, без промежутков между передними шеренгами одной роты и задними шеренгами другой, и, как и во всех подобных случаях, с примкнутыми штыками и поднятыми винтовками на плечо, напоминало мне ничто иное, как огромное поле пшеницы, колышущейся на ветру.К этому времени мы уже знали, что на нас смотрели из-за нашего [скорого] “убытия” в неизвестном направлении. Мы, пулеметчики, получили приказ набить все ленты новыми патронами Mark VII, чем мы и занимались в то веселое время днем. Снаряжение восьмидесяти четырех лент занимает довольно много времени, — даже с заря

жающей машинкой, — и мы потратили на это весь день. На каждый из шести пулеметов у нас было четырнадцать коробов, в которые укладывались ленты на 250 патронов. Помимо этого, на каждый ствол мы везли десять тысяч патронов в ящиках. Затем нам выдали по сто двадцать патронов на человека для наших винтовок. В общем и целом, в команде у нас было около девяноста тысяч патронов. Взяв свои штыки, мы отнесли их оружейнику и заточили у него на точильном камне, потом получили ножны, в которых хранили их острыми в будущем. В последующих приказах предписывалось упаковать все дополнительное обмундирование и снаряжение, чтобы сохранить их ко времени нашего возвращения. (Я часто задавался вопросом, вернулся ли кто-либо из того подразделения назад, чтобы забрать вещи, которые он оставил). Помимо своих пулеметов, винтовок, боеприпасов и другого подобного вооружения, мы должны были взять по одной накидке (прорезиненное полотнище, похожее на пончо, только без отверстия в нем), один дополнительный комплект нижнего белья, одну дополнительную пару носков, одну шинель (называемое большим пальто), и множество мелких предметов, которые дополняли наш комплект. Нам разрешили взять одно одеяло, но я не уверен, сделал ли это кто-либо из нашей группы. Знаю, что этого не сделал ни я, ни кто-либо еще из известных мне людей. Мы не взяли никакой дополнительной обуви, и я сожалел, что оставил две пары. Затем мы получили свой “транспорт”. Не буду рассказывать вам, сколько у нас было фургонов, (причем двойной грузоподъемности), но во всяком случае вещи, которые мы сложили на их маленькие передки вскоре наполнили их доверху. Мы должны были назначить своих собственных возниц, но, к счастью, у нас было много людей, которые умели управляться с лошадьми. Наконец, все было закончено в течение одного дня и последующей ночи, и когда мы завершили упаковку и погрузку, [время] было уже под утро. После завтрака поступил приказ выступать. Все ликовали, — наконец-то выступаем! Сформировав свой собственный парадный строй, мы затем вышли на дорогу. Но что это, черт возьми? Вместо того, чтобы повернуть вправо, и направиться к Фолкстоуну, мы повернули налево. О, должно быть, это просто какой-то маневр, чтобы вытянуть всю дивизию, решили мы. Да, у нас были еще мысли — на самом деле, несколько мыслей. Мы шли весь день и расположились лагерем в большом парке (это был Хэтч-парк) с оленями, бродившими вокруг нас.[42] Я сказал “разбили лагерь”, но [на самом деле] мы просто легли так, как стояли в походном порядке, и проспали несколько часов. Если кто-то задирал голову вверх, то находил там красивую, полную Луну; помню еще, как лежу тогда на спине за час или два перед сном, и гадаю, что там [на ней]. Это был 10-й день сентября 1915 года. Да, сэр, мы топали через весь Южный Кент на протяжении трех дней. Конечно, это сейчас понятно, что это было сделано для того, чтобы просто придать всей дивизии форму с тем, чтобы там, во Франции, она могла идти по дороге, не занимая пространство, необходимое для целого армейского корпуса. Но тогда мы не могли этого постичь.

На третью ночь мы вернулись в наш лагерь Сэндлинг, но остановились там только на короткое время — на самом деле, лишь до наступления полной темноты, — а после двинулись снова. На этот раз мы направились к побережью и, после обычной путаницы и задержек, оказались в поезде, который куда-то направлялся. К этому времени все мои товарищи настолько устали, что засыпали в любом месте и в любом положении, поэтому то, что мы (пулеметная команда) находимся в поезде, мы обнаружили на следующее утро. Наших лошадей и повозки (опять же, не забывайте о дополнительной грузоподъемности; это ведь Англия) погрузили в товарные вагоны — и, кстати, они также называются “вагонами”, так что, я думаю, отныне мы тоже должны будем назвать так наши транспортные средства или передки — а мы, люди, расположились в обычных вагонах второго класса.[43] Мы передвигались весь день и следующую ночь, идя очень хитрым и окольным путем — вероятно, чтобы обмануть любых шпионов, которые, возможно, попытались бы следить за нашими движениями, — и, наконец, на рассвете прибыли в Саутгемптон. Там мы были обязаны в течение дня располагаться только в доках и, насколько возможно, в укрытии. Наш корабль (никогда не помнил его названия) был пришвартован напротив одного из крытых доков, и мы могли грузить все наше снаряжение и лошадей, не выходя наружу. Рядом стоял еще один корабль, на который грузились британские войска. Они сообщили, что собираются в Дарданеллы, поэтому мы поняли, что, вероятно, нас всех определили в то же место. Большинство из нас здесь писали и отправляли письма. У меня не было под рукой материалов для письма, но в доке я заприметил ящик с надписью: “Задания для моряков”, в котором было много открыток. На авось, что это может пройти, я обратился через один из них к своей матери в Индианаполисе и сообщил ей, что мы “не знаем, куда мы идем, но мы на пути туда”. Без штампа, но с магическими буквами: “O.H.M.S.”,44 послание попало прямо к ней. Когда мы отошли, или, как мне следует сказать, “отвалили от пирса”, стояла холодная и промозглая ночь. Все наши пулеметы были аккуратно уложены внизу, в трюме корабля, но не успели мы покинуть бухту, как паре из нас пришлось спуститься туда и вытащить два пулемета, принести и установить на палубе. За свои грехи я оказался одним из этих двух, вторым был Сэнди МакНаб, потому что он был не так хорош, а был другим. Ох, и хорошо, черт возьми! Мы все были так рады находиться снаружи и куда-то отправляться, что не беспокоились о подобной мелочи. В Канале находились подлодки, топившие все, что попадалось на глаза — и даже расстреливали экипажи на небольших лодках после торпедирования транспортов, так что существовал шанс, что мы смогли бы забрать с собой несколько “гуннов”,45 если они все-таки достанут нас торпедой. Как я уже сказал, мы с Сэнди, наконец, вытащили два пулемета и боеприпасы на палубу, и ночью их установили, свой я поставил с правого борта, а Сэнди — с левого.

Затем корабль выходил из гавани, и мы оба “стояли” до рассвета, ожидая, пока чтонибудь не произойдет. Спустя несколько часов мы уже не беспокоились об этом. Все было погружено в кромешную тьму, нигде — ни на борту корабля, ни гделибо еще — не горело ни одного огонька, и путешествие длилось без происшествий до середины ночи. Затем я увидел яркое свечение на горизонте, прямо по курсу. Это было очень странно, но корабельные вахтенные ничего не сообщили и не предприняли [никаких действий], поэтому я сделал то же самое и уж было решил, что это, должно быть, горит корабль, подумав еще [о том], что же будем со всем этим делать. Однако эта штука постепенно становилась похожей на огромную рождественскую елку, и у меня мелькнула мысль, что английская выпивка весьма забористая и долго держит. Наконец я не выдержал и прокрался на сторону МакНаба, чтобы посмотреть, видит ли он то, что вижу я. Он тоже видел это, но мы оба были слишком озадачены, чтобы задавать какиелибо вопросы, поэтому подождали, — и мимо нас прошло госпитальное судно Красного Креста, ярко освещенное сотнями электрических огней от носа до кормы и от ватерлинии до клотика. Свет прожекторов падал вниз, высвечивая зеленую полосу вдоль борта, как это и предписывалось Женевской конвенцией, чтобы корабль невозможно было спутать ни с чем другим в мире, — однако немцы потопили все эти “замковые” лайнеры[46] еще до окончания войны. Сэнди МакНаб, который стоял рядом со мной в ту ночь, вернулся домой на одном из этих кораблей через месяц, а я совершил свою первую поездку в Блайти[47] на корабле “Замок Кэрисбрук” примерно через год. На рассвете мы увидели цепочку разноцветных огней и бросили якорь. Когда рассвело, мы рассмотрели гавань Гавра; я уже бывал там раньше и сразу узнал ее. Тогда-то мы и поняли, что направляемся во Францию и что Дарданеллы нам не светят. Мы немного подождали, пока поднимется прилив, затем несколько буксиров прижали нас к причалу, и мы пришвартовались. Наконец-то Земля Обетованная. Доки кишели людьми, практически все были в форме и были очень заняты. Большинство французских солдат все еще носили старую красно-синюю униформу, а новую серовато-голубую еще не приняли. Многие пожилые английские солдаты были из так называемых “морских батальонов”. Но больше всего озадачивали те, чья форма была предметом многих предположений, пока мы случайно не заметили, что они всегда держались группами и что за ними неизменно следовал poilu[48] с винтовкой и примкнутым штыком. Так мы впервые увидели немецких пленных, и это был один из подлинно волнующих моментов войны, которая становилась к нам все ближе и ближе. Высадка оказалась ничем иным, как обычным, повседневным, тяжелым трудом, сопровождавшимся необычной суматохой и руганью. Время от времени нас выручали

выходки какой-нибудь лошади, которая не хотела спускаться по крутому и узкому трапу; было чертовски трудно поднять их на борт, и еще труднее было заставить их сойти на берег. Но наконец, около полудня мы все выгрузили, загрузили повозки, собрали людей, проехали через город и перебрались в так называемый “лагерь отдыха”. Самое время побриться и умыться, после этого печенье; но отдохнули мы совсем немного, так как снова двинулись в путь в темноте, и, как водится, под проливным дождем, пройдя несколько миль по городу. Дождь не прекращался до тех пор, пока мы не погрузились на поезд, и это была ночь ужасов. Прошлепав по грязи, по незнакомым улицам и дорогам, мы вымокли до нитки, а после еще загружались на наш поезд, уходящий на фронт. Английский язык не в состоянии описать погрузку на этот эшелон, затаскивание всех наших повозок на эти маленькие плоские платформы, а затем погрузку лошадей. При этом лошадям жилось лучше, чем нам, потому что их было всего восемь, а нам надо было втиснуть сорок человек или более, и все это в точно такой же вагон — сорок и восемь. Надпись на борту каждого вагона гласила — Chevaux huite; Hommes quarante.[49] Пока мы загружались в вагоны, нашим поварам каким-то образом удалось приготовить хороший горячий чай, и это здорово помогло. Затем мы получили порцию сыра, мясные консервы и печенье, которые прихватили с собой в вагоны. В то время в нашей [пулеметной] команде было пятьдесят шесть человек, но все мы умудрились забраться в один вагон. Не было места ни для того, чтобы лечь, ни даже для того, чтобы сесть, не нагромождаясь при этом в кучу по двое или по трое, но как-то мы ухитрялись уживаться. Все промокли до нитки, и все наше снаряжение было в таком же состоянии, но что вы думаете сделали эти парни? Начали петь! Да, петь, и это продолжалось весь день. У нас было немного сыра, консервированной говядины и несколько кусков хлеба, так что мы неплохо устроились. На пути к фронту мы проехали несколько наиболее исторических частей Франции, однако вся Франция является одной сплошной историей. Мы высадились в Арфлёре, как это сделала другая британская армия столетия назад, затем проехали через Руан с его воспоминаниями о Жанне д’Арк, Роллоне Норманском,50 герцоге Вильгельме и Гарольде, каждый из которых оставил свой след на страницах истории. Хотя мы проехали через Руан, не останавливаясь, мы увидели чудесный собор и монастырский приют на реке. После переправы через реку можно было мельком увидеть коммуну Сент-Андриен, с ее интересной церковью, стоящей на утесе, куда на протяжении всего года приходят девушки молиться святому Бонавентуре[51] о даровании мужа. Затем мы миновали поле в Креси, на котором несколько столетий назад вошла в историю другая британская армия, и пересекли Сомму, которая впоследствии стала для многих из нас настоящим испытанием. В Абвиле мы присоединились к остальной части батальона, который прибыл прямо из Фолкстоуна в Булонь. Из Абвиля весь ба

Восемь лошадей, сорок людей (фр.)[50]

тальон вышел вместе, и около трех часов утра мы прибыли в Сент-Омер, где в то время располагался штаб британских войск во Франции. Потребовался почти год, чтобы сделать это, но война наконец была, что называется, за углом. В Сент-Омере никто не слонялся без дела; мы немедленно свернули с дороги и еще до рассвета двинулись на восток. Остановившись на пару часов в каком-то маленьком городке, чтобы приготовить чай, мы отправились дальше. Это был самый трудный день в нашей жизни, и этот марш оказался самым трудным из всех, которые я когдалибо переживал, — а [ведь] я в то время был весьма закален. Было жарко, мы были перегружены ранцами и боеприпасами, как это всегда бывает у новичков. Кроме того, наши ранцы и одежда еще не просохли, и в дополнение к шестидесяти с чем-то фунтам снаряжения мы несли на себе двадцать-тридцать фунтов воды. Дороги были pavé,52 вымощены бельгийскими блоками или булыжниками, как мы их называли, и наши подкованные железом подошвы скользили по ним, как по льду. На твердых гладких дорогах Англии мы не возражали бы против этого, но такой путь оказался для нас в новинку; наши лодыжки постоянно подворачивались, а ноги вечно скользили. В общем, я считаю этот марш самым трудным в моей жизни, хотя в свое время я прошел по снегу Северо-Запада сорок восемь миль за один день. Насколько помню, никто из нашей группы на том марше не выбыл, но уверен, что каждый из нас хотел бы этого. Мы продолжали испытывать свои нервы после того, как физически истощились, и всякий раз, когда мы останавливались на короткий отдых, каждый засыпал быстрее, чем ложился. Ближе к темноте мы остановились на ферме, и разнесся слух, что мы располагаемся на ночлег и пробудем там неделю или даже больше. Там был большой амбар с большим количеством чистой соломы, и мы, пулеметчики, быстро завладели им, в то время как остальная часть батальона стояла вокруг, ожидая, когда квартирмейстер выделит им какое-нибудь место. Это потребовало борьбы со связистами и разведчиками, которым в конце концов и был выделен этот амбар; но мы пошли на компромисс и позволили им использовать более бедную часть этого места. На балках были начертаны имена солдат разных формирований, которые останавливались в этом сарае ранее, среди них были ребята из “Принцессы Пэтс”. Однако мы прочитали все это на следующий день, в ту ночь мы слишком устали, чтобы даже поесть, и все просто упали на солому и уснули. Мы получили здесь всего один день отдыха и были как новенькие — удивительно, как быстро здоровые, активные люди могут восстанавливаться. На следующее утро все занялись уборкой или сушкой своего обмундирования в ожидании обещанного недельного отдыха. Однако около четырех часов пополудни нас построили и перебросили на две-три мили для строевого смотра и беседы с генералом Элдерсоном, главнокомандующим Канадским корпусом. Прибыв на площадку для построения немного раньше времени и, лежа в ожидании, мы впервые увидели настоящую войну. Она велась высоко в воздухе и далеко от нас, но все равно это было захватывающее зрелище. Несколько немецких самолетов были обстреляны нашими зенитными орудиями, и мы затаили дыхание, ожидая увидеть их падающими в любую минуту, так как снаряды, по-видимому, разрывались прямо рядом с немцами. Но никто не пострадал, и они продолжили свой путь. Вскоре мы узнали, что это действительно редкая вещь, чтобы самолет был сбит пушкой с земли. Позже я видел тысячи выстре[52]

лов, выпущенных по ним, но никогда не видел ни одного попадания “Арчи”,53 и только одно попадание от пулеметного огня с земли. Большинство самолетов сбиваются пулеметным огнем с другого самолета во время боя. Генералы всегда опаздывают на свои встречи, но этот наконец прибыл. Он окинул нас взглядом, а потом, как обычно, пошутил о том, какие мы замечательные люди, о славном боевом духе и все такое, а затем сказал, что в качестве награды за нашу великолепную выправку и подвижность он собирается послать нас прямо на передовую вместо того, чтобы отправлять батальон обычным порядком — вначале в резерв и потом во второй эшелон. От этого мы все были в восторге, но позже узнали правду — Британская армия собиралась начать большое наступление, известное сегодня как битва при Лоосе, и что в то время у нее не было достаточно войск во Франции, чтобы иметь возможность держать какой-либо резерв. Однако в тот день мы просто вернулись на постой и провели беспокойную ночь, собирая и укладывая вещи, так как нам предстояло выступить на рассвете. С первыми лучами Солнца мы двинулись в путь и проделали еще один трудный марш, погода снова стала очень жаркой. Миновав Хейзбрук и множество маленьких деревушек, мы остановились в Байёле на часовой отдых. Пулеметная команда стала прямо на рыночной площади, так что у нас была прекрасная возможность увидеть главные достопримечательности этого древнего города: отель “Де Виль” с отделкой двенадцатого века и отель “Фокон”, который я особенно запомнил благодаря превосходному холодному пиву. После отдыха мы продолжили свой путь и, продвигаясь на восток, стали замечать все больше шрамов, оставленных войной. Первый натиск немцев в августе 1914 года завел их далеко во Францию, но отпор, который они получили на Марне, был настолько внезапным и неожиданным, что у них не оставалось времени на грабежи. Домашний скот был убит или угнан, и жителям пришлось вытерпеть множество унижений, но, насколько мы слышали, не было никаких зверств, о которых сообщалось из Бельгии. Один из мальчишек указал на дом, в котором была такая дыра, что через нее могла бы перепрыгнуть корова, и мы все, не говоря ни слова, поняли, что она была проделана снарядом. Это был первое свидетельство войны, которые по мере того как мы шли, увеличивались и умножались. Солдаты Инженерного корпуса были заняты ремонтом дорог, и в этой работе им помогали отряды немецких военнопленных, каждый из которых носил на спине бросающиеся в глаза буквы “P.G.”.[54] Мы уже видели некоторых из этих заключенных в гаврских доках. Естественно, все это помогало нам держаться — даже после того, как мы совершенно выдыхались. Помню, однажды мы остановились на несколько минут, как раз напротив того места, где старый сапер выгребал грязь и мусор из придорожной канавы. Извлекая каждую лопату, он высыпал ее на небольшой холмик рядом с канавой и, прихлопывая его, сопровождал свое действие словами: “Вот ты где, мой мальчик, теперь спи спокойно”, — и множеством других вещей, о которых я не осмеливаюсь написать.[53]

Любопытство побудило одного из нас спросить его, какого черта он делает, после чего тот повернулся и сделал два или три шага по направлению к нам. Он сунул руку в карман своей туники, вытащил множество пуговиц и пряжку ремня с надписью: “Gott Mit Uns”55 и сообщил нам: — Это Оолан, да, это был он. Я откопал этого мерзавца в канаве, он был довольно зловонным; да, так и есть. Как насчет шиллинга за пряжку и по таннеру[56] за каждую пуговицу — не желаете? Кое-кто из нашей группы купил всю партию. С этого и началось наше увлечение охотой за сувенирами. Начиная с мелочей, подобранных таким образом, до различных предметов, найденных в развалинах домов, и различных типов взрывателей, или, как мы их называли, “колпачков”, — мы собирали и хранили все. Когда мы наконец начали добывать живых пленных, то это заметно замедлило ход этой игры. Выяснилось, что, хотя нам удавалось собрать и накопить самую замечательную коллекцию подобных трофеев, всякий раз, когда нам необходимо было передвигаться, все это необходимо было бросить. Я лично закопал несколько тележек с таким барахлом в разных частях Западной Фландрии в надежде, что когда-нибудь смогу вернуться и выкопать его. По мере того как мы продвигались вперед, признаки войны становились заметнее. Все больше появлялось домов и построек, разрушенных снарядами, могил вдоль дороги еще больше, каждая из них была увенчана крестом. В поле зрения постоянно были самолеты — как наши, так и вражеские. Когда мы впервые увидели разрывы снарядов “Арчи” вокруг вражеского самолета, мы были уверены, что он был поражен. Дюжина — нет, сотня снарядов могла взорваться вокруг него, но, насколько нам было известно, ни один самолет не был сбит таким образом. Наблюдателю на земле могло показаться, что все разрывы снарядов были очень близко к самолету, в то время как на самом деле они могли быть — и обычно были — в сотнях футов от него. Дранутрэ,57 где мы останавливались в последний раз перед выходом на линию фронта, до войны была маленькой деревушкой, где жило около пятисот человек. Теперь его население увеличилось более чем в два раза благодаря беженцам, прибывшим с востока в преддверии немецкой оккупации. По той или иной причине этот городок не подвергался обстрелам, хотя все города, поселки и деревни в окрестностях были буквально стерты с лица земли. [Истинная] причина, конечно, заключалась в том, что здесь проживало несколько хороших немецких шпионов. Не знаю, удалось ли нашей разведке их обнаружить, но мне говорили, что позднее, в 1918 году, боши[58] действительно обстреляли город. Мы разбили лагерь в поле, примыкающем к деревне, и нам разрешили побродить и побывать в самом городке. Однако очень немногие из нас имели достаточно денег, чтобы отпраздновать [прибытие], так что это было очень скромное мероприятие. Единственное настоящее волнение, которое я там увидел, было, когда кто-то из мальчиков, купаясь в городском пруду с рыбой, наткнулся на щуку около двух футов дли[55]

ной. После безумной схватки, в которой участвовало по меньшей мере сто человек, рыба была поймана — и, полагаю, кто-то ее съел. Мы провели в Дранутрэ только один день и одну ночь, то есть я говорю о пулеметной команде. На следующий день, 19-го сентября 1915 года, первые номера каждого пулеметного расчета отправились на поиски пулеметных позиций в расположение суррейцев и восточных кентцев (“Баффс”),59 которых мы меняли. В ту же ночь прибыли остальные пулеметные расчеты, а на следующий день — пехота. В то воскресное утро, когда мы двигались окольными путями через Локре и перевалочные пункты, признаки войны становились все более явственными, пока, наконец, мы не достигли деревни Вульвергейм. Это я говорю: “деревня”. Когда-то она была ею и, вероятно, процветающей, но сейчас превратилась в руины. Там никто не жил, каждое здание было полностью разрушено немецкими снарядами. Даже церковь была разрушена, уцелела только одна сторона часовой башни. Стрелки часов с этой стороны безжизненно висели, замерев на половине седьмого. И пока мы там находились, враг продолжал обстреливать разрушенное здание каждый день, как будто рассерженный тем, что даже этот маленький кусочек остался жить. Тысячи снарядов были потрачены впустую на это маленькое место. Из наших там никто никогда не располагался, и когда мы уходили, часы все еще оставались. Так вот, наша небольшая группа была всего лишь средней частью длинной редкой полоски британских солдат, которые в то время сдерживали цвет германской армии. [Они были] не лучше, не хуже, чем все остальные, и то, что я собираюсь рассказать о них, будет правдой, несмотря на все возражения тысячи и одного человека, которые настаивают, чтобы я вложил в это дело чуть больше “соплей” или, как некоторые называют, “человеческого интереса”. Но почему? Черт бы вас побрал и благослови вас Бог, ничего подобного не было. У нас внутри, вероятно, были свои чувства — меня, например, особенно интересовала странная птица, которую я не мог опознать, — но что касается всех этих демонстраций собственных эмоций с помощью выражения лица — ну, не было такого. Все эти “блабла-бла” были придуманы в голливудских киностудиях и чем-то подобном. Недавно я провел очень неудобный час с чем-то, наблюдая и слушая то, что рекламировалось как лучшая военная картина. Поскольку она так хорошо известна, я не вижу причин не называть ее — “На западном фронте без перемен”. Те ее части, которые касались реального сражения, были превосходны. Реквизит — униформа и все такое — были изображены точно, а вид разрывов снарядов — лучшее, что я когда-либо видел. У меня были определенные причины придираться только к изображению отдельных людей — но этого оказалось вполне достаточно, чтобы вызвать у меня отвращение ко всему этому зрелищу. Черт возьми, люди так не поступают ни на войне, ни в мирное время. Почти слышно, как какой-то режиссер кричит то одному, то другому: “Фиксируй УЖАС” — или что-то в этом роде. Черт побери, просто никто себя так не ведет! Конечно, мне ничего не известно о молодых немецких солдатах, но я даю им кредит доверия и предполагаю, что в этом отношении они были такими же, как солдаты других наций. Я видел, как один человек вытаскивал из боевой линии своего брата-близнеца, разорванного от плеча до ягодиц стальным осколком “шерстистого медведя”.[60] Был ли[59]