Стрелок ушел на войну

Глава 11. Сражение у Сент-Элуа

Глава 11 Сражение у Сент-Элуа В феврале 1916 года дело начало слегка набирать обороты, и вскоре мы втянулись в то, что потом оказалось непрерывным сражением, продолжавшимся до июня. Так называемая “битва за Утес”, начавшаяся во второй половине февраля, продолжалась и в марте. Затем началась стычка под Сент-Элуа, которая, учитывая небольшой участок задействованного фронта, оказалась одним из самых отвратительных и самых упорных “второстепенных” сражений из всех известных. С 27-го марта и до конца мая шел непрерывный ближний бой[132] за обладание так называемым “Курганом”, господствующей высоты на крайней южной оконечности Ипрского выступа, в том месте, которое [когда-то] было деревней Сент-Элуа. Помню, что когда я писал домой своему отцу, ветерану Гражданской войны, то процитировал знаменитое высказывание Кита Карсона: “Прекрасные бои на всей линии фронта, иди куда хочешь”.[133] Это в точности описывало ситуацию. Уйма боев для всех. Артиллерия, пулеметы, винтовки и гранаты — всему был свой черед, каждый день и каждую ночь. Шум поднялся, когда наши инженеры взорвали серию из шести больших мин под “Курганом”, — занятый в то время врагом, — и Нортумбрийская дивизия, состоявшая из Нортумберлендских фузилёров, Королевских фузилёров и Йоркширского полка, прорвала [вражескую] позицию и заняла воронки и часть местности за нею, попытавшись там закрепиться. Вскоре ее сменила Шотландская дивизия, куда входили Королевский шотландский полк и гордонцы.[134] Там также в течение короткого времени побывали аргайлцы и сазерлендцы,135 но по итогу работа была свалена на Вторую канадскую дивизию (это были мы), которая и оставалась там до конца. Когда сражение началось, мы стояли справа по соседству с Нортумбрийской дивизией, так что все, что нам нужно было сделать, это “шагнуть” чуть влево, чтобы оказаться прямо гуще схватки. Однако мы со своими пулеметами находились в бою с первых дней, хотя наша пехота не приступала к своим задачам в течение недели или около того после его начала. Поскольку это была наша первая настоящая битва, воспоминания о многих событиях, произошедших там, гораздо ярче и отчетливее, чем о многих других, более крупных битвах, происходивших позже. Те последние были лишь “тем же самым, только немного больше”, да и все, но правду говорят, что первые впечатления самые

сильные, поэтому, видимо, об этой стычке под Сент-Элуа я скажу гораздо больше, чем может показаться оправданным по ее реальному значению в той войне. Это был вечер 26-го марта 1916 года. Две сотни йоркширских солдат спускались по ходу сообщения. В связи с предстоящей утренней атакой, они шли на пополнение Нортумбрийской дивизии, стоявшей слева. Я стоял у входа в траншею, где им предстояло выйти на передовую линию. Из “Германии” летели “свистелки”, взрывавшиеся повсюду, но мы настолько привыкли к ним, что я не обращал на это никакого внимания, пока не заметил, что в этом конкретном ходе сообщения возникло необычное сосредоточение [вражеского] огня. Сам ход был всего около четырехсот ярдов в длину и, с моей слегка возвышенной позиции, все было на виду. Было почти темно — сумерки, как мы говорим — и разрывы снарядов были отчетливо видны. К этому времени их “светлячки” стали настолько густыми и непрерывными, что я не мог не заметить их, и слегка удивился происходящему. У нас были люди, в обязанность которых входил подсчет и передача сообщений о количестве снарядов, которые падали на любом участке, и то, что на этом коротком участке траншеи менее чем за тридцать минут разорвалось более тысячи снарядов, было документально подтвержденным фактом. Враг, очевидно, знал о прибытии этого подразделения и пытался взять над ним верх. Довольно скоро голова колонны втянулась в передовую траншею, во главе со старым седым сержантом, который взмахом руки направил своих солдат налево, а сам встал рядом со мной и вытащил потрепанную трубку, которую начал набивать табаком. После того, как он разжег ее и выпрямился, я осмелился заметить: — Довольно жарко, не так ли? Он сделал несколько затяжек, чтобы трубка продолжала гореть, и ответил: — Да, довольно неплохо; дает юнцам представление о том, что они могут ожидать завтра. Той ночью мы видели йоркширцев, которые пришивали квадраты из белой ткани к спинам своих мундиров. Это был первый раз, когда мы увидели такую вещь, как “боевые цвета”. После этого они использовались повсеместно — но пришивались уже на рукаве или на плечах. То же самое практиковалось и американскими войсками, когда они прибыли, — то есть [это были] дивизионные знаки различия. У канадцев система была такова, что по ней сразу можно было определить не только дивизию, но и батальон, к которому принадлежал солдат. Жаль, что выражение: “Через бруствер! В атаку!” — оказалось настолько обесценено — да что там, осквернено! — бездумными или невежественными гражданскими лицами. Для солдата это событие величайшего значения: это сам апофеоз войны. Чтобы выдержать напряженный час ожидания “времени Ч”, а затем, в сером рассвете, среди стальных молний и ливня пуль взобраться наверх и броситься наступать — ну, для этого нужно нечто бóльшее, чем готовность купить облигацию Свободы[136] или подписаться на Объединённый благотворительный фонд.[137] Битва началась с одновременного взрыва шести больших мин. Для тех из нас, кто находилися на позиции, с которой он был виден, это было великолепное зрелище. Для врага это, должно быть, стало чем-то, выходящим за рамки любой попытки описания,

поскольку мины были заложены в ряд, отсекавший большой угол или же дугу ихней линии обороны, и снесли первую и вторую траншеи на расстоянии около шести сотен ярдов. Какие бы войска не находились в этих траншеях, они были просто уничтожены. Фузилёры и йоркширцы быстро продвинулись по ту сторону воронок и начали энергичную работу по закреплению позиции, оборудуя в противоположную сторону участки третьей немецкой траншеи и соединяя ее с нашей исходной передовой линией. Они предприняли смелую попытку, но не смогли завершить работу под подавляющим сосредоточенным артиллерийским огнем. В течение всего этого дня и в течение многих последующих дней атаки и контратаки непрерывно сменяли друг друга. Любая попытка описать хронологически ход битвы была бы бесполезной. Это было всё одно и то же, снова и снова: господствующие позиции занимала сначала одна сторона, а затем другая. Я отвечал за несколько пулеметов, которые были выдвинуты вперед, чтобы поддержать наступление. Наша работа заключалась в том, чтобы вести заградительный огонь, который бы беспокоил и препятствовал выдвижению подкреплений, которые будет посылать противник. Для того, чтобы сделать это эффективно, необходимо было устанавливать пулеметы на бруствере почти без всякой защиты, так как все наши обычные постоянные огневые точки были предназначены только для обороны и не позволяли контролировать ничего, кроме ничейной земли между противостоящими траншеями. Конечно, огонь велся с закрытых позиций, но предыдущей ночью я вычислил данные для стрельбы, и позже у нас появились показания пленных о том, что пулеметная стрельба была весьма эффективной — и гораздо хуже, по их словам, чем огонь нашей артиллерии. Понять это нетрудно — то есть при условии, если у вас есть общие знания о способах [ведения] артиллерийского огня. Когда начинается обстрел, и если он не направлен сразу на вас, то вы почти всегда сможете сказать, что за операцию намерен провести противник. Вся артиллерийская работа, так же как и другие тактические операции, была очень тщательно продумана заранее. Определенная площадь территории противника должна быть сметена [определенной] батареей. Скорострельность рассчитывалась таким образом, чтобы обеспечивался достаточный запас боеприпасов. Артиллеристы обязательно работают по очень жесткому графику, и первые несколько ходов этой игры дают врагу как минимум намек на определенный “гамбит”, над которым они работают. Сама основательность и совершенство артиллерийского обстрела часто наносит вред ему самому. Это было единственное, в чем немцы были исключительно хороши. Они были настолько методичны, что мы могли (и часто проводили) крупные группы солдат через их заградительный огонь с небольшими потерями. В некотором смысле, это поддерживает теорию, давно выдвинутую одним из наших (американских) военных экспертов, о том, что лучше иметь боевое формирование, [укоплектованное] более или менее неопытными стрелками, чем иметь в нем всех “стрелков-экспертов”. Идея, конечно, в том, что [в таком случае] будет настолько широкое рассеивание огня, что определенное количество врагов будет поражено неприцельными выстрелами.Пулеметный заградительный огонь совсем иной. В то время как участки местности и скорострельность рассчитываются точно так же тщательно, пулеметы простреливают каждый ярд вражеского фронта настолько быстро, и, при правильной организа

ции [этого дела], настолько безостановочно, что “перепрыгнуть между разрывами”, как мы говорили, нет никакой возможности. Было привезено много дополнительных траншейных минометов, начиная от “Стоксов” и заканчивая такими, которые стреляли “колотушками” с круглым снарядом в шестьдесят фунтов весом на одном из концов. Стрельба минами явилась сигналом с нашей стороны к началу дела; также, как и в случае с нашей артиллерией, в течение нескольких минут весь шум создавался либо на нашей стороне, либо с нашей стороны. Но только на несколько минут. Быстрота, с которой противник начал действовать, указывала, что он ожидал, что что-то случится, а дьявольская точность его огня стала для нас явным откровением. Его снаряды смели верхнюю часть наших брустверов, подобно метле. Два пулемета были уничтожены при первом обстреле почти сразу же. Повсюду вокруг нас падали люди. Я совершил небольшой бросок примерно в пятьдесят ярдов или около того, чтобы взять запасной ствол, и время от времени меня сбивало с ног, частично засыпая землей от [разрывов] снарядов, которые просто не попадали в меня. Продолжалось все это около часа, и к тому времени противник уже знал, откуда будет идти основная атака и сконцентрировал бóльшую часть своего огня на том районе, поэтому у нас появилась возможность перегруппироваться. Конечно, мы все еще подвергались непрерывному обстрелу, но не так сильно, как поначалу. И с того времени мы каждый день теряли пулеметы и людей, но при этом могли вести довольно эффективный огонь. Вскоре после рассвета, стоя рядом с одним из своих пулеметов, который временно вышел из строя, я увидел колонну вражеской пехоты, спешащую через открытое пространство за их передовой линией, и, взяв винтовку, открыл по ним огонь. Немцы находились менее чем в двухстах ярдах, но шум был настолько оглушительным, что они так и не обнаружили, откуда летели пули. В течение долгого времени, возможно, минут тридцати, я имел удовольствие вести преднамеренный прицельный огонь по этим парням, используя несколько винтовок — солдаты в траншее заряжали и передавали их мне. Много раз в течение последующих нескольких недель мне выпадал шанс сделать несколько выстрелов подобным образом, такой же опыт был и у других ребят из нашего подразделения. Все они были страстными стрелками и никогда не упускали таких возможностей. Дни и ночи слились воедино, весь счет времени был потерян. На протяжении четырнадцати дней я не выходил из этого ада, но так никогда и не узнал, сколько прошло времени, пока не вышел оттуда и не посмотрел на календарь. Тем временем, Нортумбрийскую дивизию сменила Шотландская дивизия. Я очень хорошо помню, когда эти парни прибыли на фронт. Тем утром нам задали перцу. На протяжении многих дней мы пережили такой ураган снарядов, который теоретически должен был уничтожить любую армию. Наши брустверы были снесены, вокруг лежали мертвые и раненые. Пограничный полк[138] и Легкая пехота Дархэма,139 которые стояли справа от нас и не подвергались сильному

и я шагнул в сторонку, наблюдая за ними. Прошло шесть поколений с тех пор, как мои предки покинули Шотландию, но мне не стыдно сказать, что, когда я смотрел, как эти мальчики, пусть и напуганные, идут в тот бой с поднятыми подбородками и винтовками наперевес, а волынщики играют “The Cock o’ the North”, который был и нашей собственной полковой мелодией, я плакал, как ребенок. Да, я плакал, но в то же время и громко приговаривал: — Идите, парни, это хороший бой; идите и сделайте все от вас зависящее. Ветераны махнули мне рукой, и юноши, казалось, немного воспряли духом. Я отправился вслед за ними, поскольку там, куда они направлялись, у нас стояло около полдюжины пулеметов, и мне все равно необходимо было быть там. Волынщики сменили музыку на “Марш Гордонов”, но мне было все равно — под эту музыку я был готов и жаждал прямо там отправиться в ад и дальше. Это музыка или просто шум? Вы никогда не докажете это мне, но знаю, что всякий раз, когда я ее слышу, мне хочется выйти и кого-нибудь убить. Эти шотландцы, долго они не протянули. Никто не протягивал слишком долго в этом аду, за исключением нескольких своенравных пулеметчиков, которые оказались слишком выносливы, чтобы умереть прямо на месте. Но за то время, что они были там, эти парни великолепно себя проявили. Я видел, как одна из их рот однажды вступила в рукопашный бой со значительно их превосходящими (численно) силами немцев. Это был чистой воды штыковой бой, и когда он закончился, на поле битвы не осталось ни одного живого немца, никаких пленных они не взяли. Сильные, проворные, длинноногие — у медлительных, расчетливых “бошей” не было против них ни единого шанса. Наблюдая со своего места на бруствере, не в состоянии стрелять по причине того, что все люди были перемешаны в рукопашной схватке, я не мог не думать о том, что читал о Баннокбёрне, Каллодене[143] и многих других кровавых битвах, которые играют важную роль в шотландской истории. Я представлял клеймор[144] вместо современного штыка; и хотя среди непрерывного грохота снарядов почти ничего не было слышно, мне казалось, что они выкрикивали старые гэльские боевые кличи. Но в конце концов снаряды достали их, — они доставали всех, кто оставался слишком долго на одном месте. Они растаяли. Этот шестисотярдовый кусок земли забрал в течение этой недели более десяти тысяч жизней, но, как обычно говорили тогда французы: “Que voulez vous? C’est la guerre”.145После того, как время шотландцев прошло, оспариваемая территория была передана Второй канадской дивизии, и с тех пор у нас велась своя собственная частная вой

на. Чередуясь бригадами, мы брали, теряли и повторно забирали различные воронки. Взять-то мы их могли, но не могли оставаться там достаточно долго для того, чтобы эффективно закрепиться на позиции под тяжелым артиллерийским огнем противника. Вскоре вся местность, где проходила линия фронта и почти полмили позади нее, превратилась в бесплодную пустыню. Ни траншей, ни дорог, ни деревьев — ничего, кроме бесплодной слякотной земли, настолько густо испещренной воронками от снарядов, что они соединялись друг с другом по всей территории. Наша “линия обороны” была просто прерывистой серией отдельно стоящих постов, расположенных в воронках от снарядов. Из этих постов каждую ночь выходили какие-то отряды, закреплявшиеся в одной или около другой воронки. Решительные обстрелы неоднократно обеспечивали захват их всех, но плоть и кровь не могли выдержать последующий артиллерийский огонь, и в итоге мы были вынуждены восстановить свою линию фронта примерно в том же месте, где она находилась до начала битвы. Просто чтобы попытаться дать вам представление об игре, в какую мы играли в то время, расскажу маленькую историю. Ее можно было бы озаглавить как: “Это все в порядке вещей”, — потому что именно этим она и была. Шестеро из нас сидели однажды ночью в воронке, ожидая, что что-то случится. “Фриц” засыпал нас, довольно регулярно, фугасками и “свистелками”, поэтому мы окопались настолько глубоко, насколько позволяла вода, и надеялись, что он не угодит одной из них прямо в нас. Грязь была настолько глубока, что даже 5,9-ти дюймовый “чемодан” мог взорваться в пределах двадцати футов, и не нанести большего вреда, чем просто добавить чуть больше к слою грязной, вонючей почвы Фландрии, покрывавшей нас. Это был обычный пулеметный расчет, с той лишь разницей, что вместо “лансджека” в должности командира, как это было обычно, с нами был сержант. Он к нам присоединился либо из-за важности позиции, либо, возможно, просто потому, что хотел немного поучаствовать в боевых действиях. Поскольку ранее в тот же день мы потеряли одного человека и не имели возможности получить замену, подразделение осталось в своей нормальной численности. Все солдаты прошли через значительное количество боев и перешли к игре с фатальной уверенностью ветеранов. Никто почти ничего не говорил, но довольно скоро сержант сел и прислушался, затем произнес: — Ребята, вы что-нибудь заметили? — Затем, не дожидаясь ответа, продолжил: — Некоторое время назад все эти снаряды падали прямо здесь, а теперь летят туда, где раньше была наша передовая линия. Вы знаете, что это значит. Лучше откопайте себя из этой грязи и приготовьтесь к делу. Если “фриц” не нанесет нам визит в ближайшее время, я проставлю для всех пиво — если мы когда-нибудь доберемся туда, где оно есть. Все солдаты точно знали, чего ожидать, поэтому никаких дополнительных слов не потребовалось. Мы быстро стянули с пулемета защитные мешки и прорезиненную накидку, и Малыш повернул его пару раз, просто чтобы убедиться, что он хорошо работает, а Дэн встал там, где он мог наблюдать над краем бойницы. Простояв там долго, он увидел что-то движущееся, на линии траншеи, поэтому подтянул сержанта вверх и показал [туда] пальцем. Он (сержант) просто взглянул, а затем [произнес]: — Святой Моисей, да там движется вся немецкая армия. Давай этот чертов пулемет сюда наверх, отсюда мы сможем что-то сделать.

После этого он схватил его и вытащил на ступеньку, остальные помогли установить треногу и короб с патронной лентой. К тому времени мы могли видеть множество солдат, выходящих за край воронки, на расстоянии не более пятидесяти ярдов. Их силуэты виднелись на фоне неба, и шли они цепочкой, вероятно, чтобы пройти через проход в проволоке. Поскольку мы пришли сюда с наступлением темноты, им было неизвестно, что здесь кто-то был. Прицел пулемета было невозможно разглядеть, но сержант просто выровнял его, ослабил маховичок горизонтальной наводки и выпустил очередь из пятнадцати или двадцати выстрелов, после чего продолжил [стрельбу] с постоянным темпом: очередь — пауза — очередь — пауза — поворачиваясь все время влево-вправо, чтобы никого не пропустить. Мгновение, может быть, полминуты, ничего не происходило. Затем прямо перед нами взорвалось несколько ручных гранат — слишком далеко, чтобы достать нас. — Займитесь этим, парни! — Крикнул сержант, — Отправьте им несколько специальных подарков от мистера Миллза.[146] Итак, мы перебросили [через вал воронки] по паре штук каждый, и их это остановило. В этот момент кто-то с нашей стороны выстрелил осветительной ракетой, которая пролетела над нашими головами и шлепнулась в воронку. Для “голландцев” это было плохим предзнаменованием, поскольку она высветила каждый фут их позиции, подобно фигурке, вырезанной из черной бумаги. — Теперь ваши винтовки, ребята, смотрите, сможете ли вы достать их, когда они попытаются вернуться домой, — пропел сержант, одновременно доставая темные тени у подножия вала пулеметними пулями. Ну, так или иначе, мы достали большинство из них. Конечно, вы не можете видеть, чтобы хорошо прицеливаться ночью, но если солдат, как и мы, хорошо владеет своей винтовкой, то можно нанести значительные потери даже в темноте. Некоторые из них, возможно, вернулись [обратно], но большинство осталось там — навсегда. Затем нам ничего не оставалось делать, как ожидать следующего хода. Долго ждать нам не пришлось. Первым делом прилетели “свистелки”, прыгавшие и взрывавшиеся вокруг, подобно куче хлопушек. Симпсон и Черный Дэн получили осколочные ранения, заставившие их ругаться, и думаю, у всех нас появилось несколько царапин. Что делать? Что делать? Это был вопрос, которым задавались все солдаты, но [с нами] был сержант, который, как это должно быть, взял на себя ответственность и разрешил этот вопрос. — Пошли, ребята, — произнес он, и, сняв пулемет со станка, отправился прямо в сторону “Германии”; мы все последовали за ним, таща за собой остальную часть снаряжения. Мы шли, ползли и спотыкались, [пока не оказались] прямо под укрытием вала воронки. Там лежало немало немцев, много убитых и часть раненых. Один из последних издал пронзительный крик и начал ползти вверх к краю, но кто-то подскочил и ударил его по голове прикладом, и он снова скатился вниз. Из оставшихся никто, казалось, не мог нанести никакого вреда, поэтому мы оставили их на время в покое. И вот, мы оказались тут, на данный момент вполне в безопасности, но сержант серьезно задумался. Это было что-то вроде того:

— Если мы просто останемся здесь и будем ждать, то очень скоро “фриц” пришлет сильную поддержку и забросает нас к черту гранатами. С другой стороны, есть шансы на то, что эти ребята в воронке сейчас в значительной степени деморализованы и спугнуть их отсюда должно быть легко. Ага, вот оно! Повернувшись к группе и, сдвинув их головы достаточно близко, чтобы его слова могли быть поняты сквозь грохот обстрела, он прокричал: — Нам нужно пробраться в эту воронку! Сколько гранат у вас, ребята, осталось в карманах? — Всего их оказалось шесть [штук]. — Хм, не хватает, лучше взять несколько у тех немцев. Мы поискали вокруг и нашли довольно много “картофелемялок”. Всего было собрано около дюжины [гранат]. Мы все знали, как они работают, так как использовали их в предыдущих случаях. К этому времени Симпсон довольно нетвердо держался на ногах из-за глубокой резаной раны на голове (это было еще до того, как у нас появились стальные шлемы), а у Дэна МакГвайра была серьезная проблема остановить кровотечение из-за неприятной раны на его боку, нанесенной осколком снаряда. В других отношениях мы не пострадали, а эти двое сказали, что они могут продержаться еще какое-то время. Когда мы все разобрали гранаты, сержант снова собрал нас. — У всех есть винтовки? — спросил он. Они были у всех, кроме Малыша. — О-хо, — произнес сержант, — Снова выбросил ее, не так ли? И я чертовски хорошо знаю, почему ты это сделал, парень. Хочешь использовать тот самый пистолет, да? Хорошо, достань его и посмотри, работает ли хорошо и плавно затвор, потому что этой ночью тебе наверняка выпадет шанс испробовать его. У нас ходила дежурная шутка о том пистолете, который прислала из Канады мать Малыша, выгравировав на нем его инициалами и все прочее. Это был служебный автоматический “Кольт” .45-го калибра, но у него не было возможности попрактиковаться с ним, так как он был получен после того, как мы пришли на передовую. Он хранил его, смазанным маслом и аккуратно завернутым в ткань, в своем мундире. —Ага, — продолжал сержант, — Вот где ты узнаешь, насколько ты хорош. Положи все свои запасные обоймы себе в левый карман. Не забудь выбрасывать и перезаряжать [пистолет] после седьмого выстрела. О, черт, нет, никто никогда не запомнит так много [сведений] в бою. Ну, полагаю, этого достаточно. Все готовы? Теперь, по моей команде, бросаете все гранаты на ту сторону и следуйте за мной. Когда мы перелезем через вал, все начинают стрелять и продолжают до тех пор, пока на ногах стоит хоть один немец. Пошли! Действовали мы быстро, и нам понадобилось всего несколько секунд, чтобы бросить все гранаты, и всего на несколько секунд больше, чтобы все они взорвались. Любопытно, что в то время никто из нас не заметил, что из воронки не велось ответного огня. Мы прыгнули вверх и перевалили через край, стреляя на ходу, и оказавшись внутри, поняли, что место было практически не занято. Там находилось несколько убитых и раненых, да и все. Очевидно, враг не собирался удерживать воронку силой, но использовал ее только как удобное место для попытки нападения, которое мы остановили. Будут ли он пытаться вновь занять ее сразу, или нет, — вот вопрос, который интересовал нас больше всего. Эти воронки (всего их было шесть) являлись спорной территорией на протяжении нескольких недель, переходя из рук в руки, иногда дважды за

одну и ту же ночь. Обе стороны предпринимали множество неэффективных попыток занять и закрепиться в них. Когда-то у нас шла траншея, которая полностью их окружала, но в этом случае, как и в других, оттуда нас вытеснило превосходство германской артиллерии. Взрывы гранат с нашей стороны позволили бы нам захватить любое из этих мест еще раз, но мы так и не смогли создать приличную защиту от неизбежного града снарядов, который следовал за этим. В интересах обывателей, возможно, стоит кратко поговорить о минах, воронках, сапах[147] и т.п. В любом виде “осадной войны”, а траншейная война — это просто одна из форм осадных действий — каждая сторона пытается занять и удержать определенные господствующие точки, позиции, которые позволяют им контролировать или просматривать территорию, занятую вражескими силами. С таких позиций они могут нанести большой урон, не понеся в равной мере потерь. Естественно, [из этого] следует, что эти места становятся центрами многих отчаянных боев. Всякий раз, когда одному из противников удается закрепиться на такой позиции настолько прочно, что его нельзя выбить ни одним из обычных методов проведения атаки, тогда работа передается инженерам, и они приступают к работе по оборудованию сап. Так вот, есть подкопы и сапы — те, что вы видите вокруг себя каждый день, и другие, и я сейчас говорю именно про этот другой вид. Сапа, на военном языке, — это просто туннель. Шахтер назвал бы это “горизонтальной выработкой”. Начиная с точки, расположенной далеко за нашими линиями траншей, она простирается под ничейной землей и под траншеей противника, где, если операция проходит успешно, отрывается полость, пространство которой заполняется порохом или другими взрывчатыми веществами. Затем полость запечатывается и туннель засыпается. Провода, соединенные с электрическими запалами — они называются детонаторами, — помещенными в заряд взрывчатого вещества, выводятся обратно к нашим линиям обороны, где их можно присоединить к батарее и тем самым подорвать заряд взрывчатки. Если работа была проведена скрытно, без ведома противника, то результат такого взрыва довольно ужасен. Земля, здания и люди взлетают вверх в виде настоящего гейзера, и на месте остается “воронка” или яма, размер и глубина которой зависит от количества использованной взрывчатки. Внутренняя часть будет в форме перевернутого конуса, а по всему краю будет проходить земляной вал. Перед тем, как взорвать мину, отдаются распоряжения иметь наготове группу солдат, которые должны броситься вперед и занять воронку, и затем, на некоторое время, она превращается в арену борьбы, когда противоборствующие силы оспаривают ее обладание. Однако с имеющимися сейчас точными инструментами почти всегда можно обнаружить и проследить за ходом любого подобного подкопа, в результате чего противник прибегнет к одному из двух способов сорвать операцию. Он может решить проделать то, что известно, как “контр-сапа”. В этом случае он постарается соорудить свой подкоп, чтобы достичь точки, находящейся непосредственно под сапой противника, в которой он взорвет пороховой заряд, который разрушит верхнюю конструкцию.

Или, если у него есть основания полагать, что сапа находится у поверхности, он направит на это место огонь нескольких тяжелых орудий, пытаясь обрушить и разрушить туннель. Такие действия имели место в течение всего периода, когда мы занимали какой-либо участок линии обороны вокруг Ипра. Мы знали, и враг знал, что любой из нас может быть взорван почти в любое время. Это всего лишь еще одна из тех вещей, которая не дает войне стать слишком однообразной. Я обратил внимание, что использовал слово “сапа” довольно свободно, и должен был упомянуть о “саперных войсках”. Строго говоря, сапа — это скорее траншея, чем туннель, но в старые добрые времена все это подразделение Инженерного корпуса называлось “минеры и саперы”. В настоящее время в их составе есть регулярные “туннельные роты”. Тем не менее, эти два направления работы настолько тесно связаны и так часто объединяются в одну операцию, что я не ожидаю резкой критики в этом вопросе, поэтому оставим все как есть. Так вот, эти конкретные воронки были результатом многих месяцев работы и были одними из самых больших, которые я когда-либо видел, одна из них имела ширину не менее двухсот футов, а три остальных были почти такими же большими. Земляные валы по краям воронок поднимались на десять и более футов над окружающей территорией, а ямы всередине были глубиной где-то десять-двадцать футов. В то время, о котором я пишу, центральная часть всех воронок была заполнена водой, свободными оставались лишь несколько футов вокруг края. Вода была наполнена вещами, думать о которых неприятно. Там погибло много людей, и их тела, вместе с искореженным металлом, разбитыми бревнами и другим мусором из взорванных траншей, создавали ужасное месиво, но, — “хоть поверьте, хоть проверьте”, — мы настолько привыкли к подобным вещам, что могли передвигаться, есть и спать там без малейшего угрызения совести. После значительных поисков в темноте, которым время от времени помогали осветительные ракеты с одной или другой стороны, мы нашли ход сообщения, который сообщался с “Германией”. Осторожно продвинувшись вглубь [него] на пятьдесят или шестьдесят футов, мы оставили там одного человека на карауле. Вернувшись в воронку, мы осмотрели раненых и обнаружили, что в живых из них осталось только двое. У одного из них оказалась раздроблена нога, а у другого была рана на голове, и он находился в бреду. Сделав для них все, что можно, мы затем вылезли наружу и нашли еще троих, которых затащили внутрь. У одного из них было сквозное пулевое ранение, и перед утром он умер, другому же две пули прострелили ноги, и он не мог стоять. Третий, который оказался тем, кого нокаутировали прикладом ружья, был лишь слегка ранен, будучи оглушенным гранатой и порезанным в нескольких местах осколками. К счастью, этот мог говорить по-английски, и мы получили от него много информации. Среди прочего он сообщил, что был в этой воронке раньше и что у них были приказы, чтобы на случай, если они будут разбиты, выбросить пулеметы в воду в середине воронки. Исходя из этого, мы провели некоторое время в поисках под водой и действительно нашли одну треногу и несколько лент с боеприпасами. Когда Поль — так звали того немца, — уяснил себе, что мы не собираемся его убивать, он разболтался и рассказал нам все, что знал. Он был саксонцем и жил в НьюЙорке в течение нескольких лет, но находясь в Германии с визитом, когда началась война, был немедленно призван в армию. Насколько я смог понять, из-за того, что в то время он оказался в Мюнхене, осматривая достопримечательности, его определили в

баварские войска пулеметчиком. Было очевидно, что парень недолюбливал баварцев, особенно офицеров, и я скорее думаю, что он был очень доволен тем, что попал в плен. Мне попадалось много таких, как он. Ближе к утру, когда на востоке начало светать, солдат, стоявший на карауле в траншее, прибежал и сказал, что слышит, как к нам кто-то идет. Не колеблясь ни секунды, сержант побежал к траншее, приказав двоим следовать за ним. Они пробежали вдоль нее, пока не скрылись за траверсом, быстро спрятавшись под перекрытием — там, вероятно, была ниша для боеприпасов. Через несколько мгновений можно было услышать людей, идущих по траншее. Действуя в соответствии с приказом сержанта, мы все молча присели и прижались к стене. Мимо нас один за другим прошло восемь человек, первые шесть несли пулемет со станком и множество коробов с боеприпасами. Оставшиеся два несли большие котелки и мешки с чем-то. Когда крайний человек прошел мимо, мы потихоньку вышли и проследовали за ними до того места, где они свернули за угол, ведущий в воронку, и сержант не приказал им остановиться. У нас у всех были наши винтовки, и когда эти парни повернулись назад чтобы посмотреть, что это было, они просто издали несколько удивлененных звуков, бросили свой груз и подняли руки. Это был самый легкое взятие в плен, которое я когда-либо видел. Мы заставили их затащить все вещи внутрь [воронки], а затем, разоружив их, отвели их на другую сторону ямы и оставили их под надзором одного солдата. Они шли, чтобы сменить пулеметный расчет, который должен был находиться в воронке и в дополнение к обычному пайку, несли с собой приготовленую пищу на два дня, что оказалось для нас довольно приятной неожиданностью. В мешках оказалось несколько маленьких буханок schwartzbrod,148 сыр и какая-то wurst,149 в то время как в одном из котелков была тушеная масса, основным ингредиентом которой, казалось, был лук. Там же виднелись и другие овощи, а мяса, как сказал бы химик или лаборант, чувствовался лишь “след”. Однако в то время съесть это было совсем не сложно, и вскоре мы расправились со всем этим, поделившись, конечно, с пленными. В другом котелке была только вода, что тоже было очень кстати. Примерно в это же время я заметил, как один из пленников снял со своего ремня маленькую круглую бутылку и сунул ее во внутренний карман шинели. Действуя по наитию, я подошел и попросил одного из них дать мне попить. Он сделал вид, что не понимает, поэтому я завладел его “флягой” и угостился. Моя догадка оказалась верной, потому что бутылка была наполнена бренди. Мы быстро поотбирали их и у других [пленников] и обнаружили, что во всех содержится один и тот же напиток. О, ребята, это был дар богов. Мы позволили пленникам сделать по большому глотку, дали раненым чуть больше, а оставшееся затем отправили туда, где это принесло наибольшую пользу делу “демократии”. После этого мы обыскали все остальные фляги на мертвых немцах, лежавших вокруг, но обнаружили, что в них не было ничего, кроме воды. Поль немного поговорил с новой группой и выяснил, что они нашли ящик бренди, предназначенный для какой-то офицерской столовой, и присвоили все, что смогли унести. К тому времени уже рассвело, и пора было подумать о будущем. Нужно было позаботиться о раненых, иначе могло оказаться слишком поздно. В том месте, где земля,[148]

вода и даже воздух были загрязнены гнилой плотью давно умерших людей и всеми другими неприятными вещами, которые только может предоставить ваше воображение, необходимо было без промедления тщательно очищать и дезинфицировать раны, иначе смерть будет неминуемой. После напряженных размышлений сержант решил выбрать план действий, который можно было бы посчитать глупым, но который, как показали последующие события, оказался верным. Очевидно, вернуться к своим позициям при дневном свете было невозможно, поскольку местность вдоль этого маршрута находилась под непрерывным наблюдением немцев, и даже змея не смогла бы ее преодолеть, не будучи обнаруженной. Поэтому он позвал Поля и сказал, что собирается двух людей из последней партии пленных отправить с их ранеными товарищами обратно на немецкие позиции — мы не хотели быть ими обременены, и он подчеркнул тот факт, что это был их единственный шанс выжить. Эти солдаты должны были доставить раненых по одному на ближайший перевязочный пункт и оставить их там. Носильщикам было сказано, что все остальные пленные останутся в воронке как заложники. Сержант полагал, что это предотвратит любой обстрел или другие попытки вести боевые действия в течение дня. С помощью кусков досок от разбитых блиндажей, остатков проволочной сетки, которая, вероятно, использовалась для обваловки, и полос ткани, оторванных от униформы, былы сооружены прочные носилки и первого солдата унесли. Та же самая процедура была проведена с остальными, только носильщики, когда они вернулись из первой ходки, принесли настоящие носилки. Как только они ушли с последним из раненых, мы взялись за работу и соорудили через траншею солидную баррикаду, далеко за пределами воронки, а затем присели отдохнуть. Представьте наше удивление, когда двое носильщиков вернулись и, не сказав ни слова, перелезли через баррикаду, влезли внутрь и присоединились к своим товарищам в воронке. Мы спросили Поля: — Как же так? — но он просто засмеялся и ответил, что они устали от войны и лучше уж будут пленными. Так вот, не могу себе представить, чтобы какой-то канадец или другой какой-нибудь британец, если на это пошло, сделал бы что-то подобное, но что до немцев, то вы никогда не можете [ничего] знать наверняка. Они делают и думают о вещах, которые находятся за пределами нашего понимания. Мы спали по очереди, и единственное беспокойство в течение дня было, когда наша собственная артиллерия выпустила около дюжины снарядов в воронку и вокруг нее, очевидно, думая, что она занята врагами. Никто не пострадал, и, как только стемнело, Дэна и Симпсона отправили обратно на наши позиции с пленными — всех, кроме Поля, которого мы придержали на случай, если у нас появится необходимость использовать переводчика в дальнейшем. Ему это совсем не понравилось, так как он хотел, по его словам, “поскорее выбраться отсюда к черту”. Дэн нес сообщение, которое должно было быть передано первому встреченному им офицеру, с объяснением ситуации и просьбой направить группу для [нашей] замены. Враг нас не тревожил, и вскоре после полуночи прибыл взвод пехоты и пулеметный расчет, а мы вернулись в свои траншеи — очень довольные собой. И как оказалось, нам очень повезло. Незадолго до рассвета противник открыл артиллерийский огонь и убил почти половину солдат из гарнизона воронки, вынудив выживших отступить. Вот так оно и шло. Однако был случай, когда один из наших пулеметных расчетов под командованием сержанта Нортон-Тейлора в течение пяти дней занимал одну из воронок, питаясь едой и водой, которую они нашли на мертвых немцах, и ребята не

только все это время удерживали воронку, но и взяли пленных, в том числе один полнокровный пулеметный расчет противника. Из-за того, что воронки часто переходили из рук в руки, стояла такая неразбериха, что в тот момент их сочли погибшими. Наконец, их сменил патруль из Девятнадцатого батальона, располагавшегося слева от нас. Рассказ о случае с пленным, Полем, несколько страниц назад напоминает мне об еще одном чрезвычайно странном событии, которое случилось со мной за несколько недель до этого. В течение моей более или менее “переменчивой” карьеры мне случалось много раз убеждаться в том, что “правда гораздо страннее, чем вымысел”. Один такой пример приходит на ум и сейчас. Около десяти часов вечера нас начали ужасно обстреливать. Это было настолько необычно, что мы были уверены, что “фриц” замыслил что-то недоброе, поэтому, конечно, все солдаты бодрствовали и были настороже. Я стоял рядом с майором Грэем, когда пара снарядов пробила верхнюю часть нашего бруствера, по одному с каждой стороны от нас, на расстоянии не более пяти или шести футов, и взорвались в канаве за траншеей, не нанеся никаких повреждений. Сотни других взрывались по всей линии фронта и, несмотря на все приложенные усилия укрыться в убежищах, результатом стало множество людей, вышедших из строя. Кстати, этот майор Грэй был одним из тех, кто ходил вдоль колонны, когда все настолько уставали и изнемогали на марше, что едва могли плестись, и заводил какуюто бессмысленную старую песню, которая сразу же подбадривала нас. Хорошо помню одну из его любимых: “I’m tired of living alone; I want a wee wife of my own; Someone to caress me, someone to undress me I’m tired of sleeping alone”.[150] Когда все немного успокоилось, и майор вернулся в свой блиндаж, я побрел вдоль траншеи, время от времени останавливаясь, чтобы проверить различные пулеметные расчеты. Как только я добрался до пулеметной площадки на стыке траншей “O” и “P”, я услышал резкий окрик часового на стрелковой ступенке, и сразу же после этого увидел, как через бруствер перелезает и сваливается в траншею немецкий солдат, которого часовой все время держал под прицелом. Увидев меня, он, (часовой) сказал: — Вот пленный, сержант, и не забывайте, что это я его взял. Я взял на себя ответственность за немца и проводил его обратно в помещение, занимаемое майором. Офицер оказался очень заинтересован, но поскольку он не знал немецкого языка, то не мог допросить этого парня так, как ему хотелось бы. Мой немецкий был не тем, чем можно было бы похвастаться, но, попытавшись поговорить с ним на его родном языке, мальчик — потому что им он и был, около восемнадцати или девятнадцати лет — ответил на ломаном английском: — Мы идем бомбить; мы заблудились; снаряды летят так быстро, что я не знаю, что делать. Оглядываюсь назад, и это так далеко; смотрю сюда, и это так близко. Я думаю, что так лучше, поэтому я иду сюда.

Вы можете себе это представить? А вот и “совпадение”. Имя этого юноши было Каспар Мейер из Заксенхаузена, в княжестве Вальдек, и я останавливался у его семьи, когда он был младенцем и в то время убедил его старшую сестру заняться изучением английского языка. Похоже, что мальчик тоже взялся за это, когда стал достаточно взрослым. Конечно, он отправился в тыл — военнопленным, — но, казалось, был вполне доволен этим. Это был, как я думаю, первый пленный, взятый Двадцать первым батальоном. Следующим был тот, кого “взял” я, когда он перелез через наш бруствер рано утром — через неделю или около того — и оказался одним из наших офицеров разведки, но, поскольку он был полном немецком обмундировании, я задержал его и отправил в тыл под охраной. (Вы бы слышали, как он ругался). После этого мы подбирали их, время от времени; когда можно, то с патрулем, иногда в рейде; но впервые мы увидели их в большом количестве во время боя у СентЭлуа. Фузилёры и йоркширцы захватили несколько сотен и отправили их через наши траншеи. Похоже, в немецкой армии ходила история о том, что канадцы всегда убивали всех пленных, и когда парни обнаружили, что им необходимо пройти через канадские позиции, они умоляли, как пай-мальчики. Однако им пришлось сделать это, и, — о чудо! — на каждой полевой кухне им подавали чай и все остальное, что там было. И те, кто их взял в плен и сами пленные жили одинаково, а один бедный маленький шельмец, который был настолько измучен, что едва мог передвигаться, нашел кровать в моем блиндаже и проспал там весь день — конечно, при моем попустительстве, — а затем сам отправился в тыл к нашим резервным линиям. В разгар битвы, когда дело доходит до финальной рукопашной борьбы, люди возвращаются к элементальному уровню диких зверей и проявляют свирепость пойманного в ловушку тигра, убивая безжалостно и без разбора, но, как только пленного взяли и отправили в тыл, вся эта враждебность забывается, и к нему относятся почти как к одному из своих. Конечно, я ничего не знаю о поведении немцев в этом отношении или о наших [солдатах], которые были взяты в плен (кстати, здесь хорошо отметить, что Двадцать первый [батальон] не потерял пленными ни одного человека), но полагаю, что там было то же самое. Конечно, пленные у немцев не получали много еды, но также ее не получали те, кто их взяли в плен — по сравнению с нашим уровнем жизни, — поэтому они не могли сильно жаловаться на этот счет. Позднее, во время битвы на Сомме, я видел их буквально тысячами (то есть немецких пленных), и все они, казалось, очень философски восприняли свою судьбу. Очевидно, они были хорошо проинструктированы о том, как действовать в случае попадания в плен. Я разговаривал со многими из них и присутствовал, когда их допрашивали наши офицеры разведки, и никогда не встречал никого, кто бы отказался назвать свое имя и полк. (Это все, что может под принуждением сообщить всякий пленный). Иногда они говорили немного больше – может быть, правду, а может и нет, но все они, казалось, воспринимали факт своего пленения как некую часть военной игры и, похоже, не слишком огорчались по этому поводу. Как я склонен думать, некоторые из них были чертовски рады этому — рады, что так легко отделались. Я легко могу понять такое отношение, хотя сам так и не дошел до того, чтобы мне захотелось испытать такое на себе. Они отправлялись в тыл, в загоны из колючей проволоки, а оттуда в постоянные лагеря для военнопленных. Большинство из них заставляли работать на дорогах или в

доках морских портов и, казалось, они были вполне довольны, оставаясь там и позволяя войне идти своим чередом. Поначалу наши так стремились получить “сувениры”, что большинство пленных отправлялось в тыл без поясов или пуговиц, но мы им всегда платили за это. Мы меняли французские расписки (деньги) на немецкие марки и давали им справедливую цену за все, что мы взяли. Позже у нас не было времени на такие мелочи и, кроме оружия, их разрешали оставлять все, что у них при себе было, однако думаю, что военная полиция и гражданское население, находящееся в тылу, скорее всего обчищали их.