Стрелок ушел на войну

Глава 18. "Эмма Джис" (Пулеметы)

Глава 18 “Эмма Джис” (Пулеметы) Вплоть до начала мировой войны пулемету уделялось мало внимания — как бы странно это не казалось, учитывая тот факт, что оружие подобного типа использовалось уже около сорока или пятидесяти лет. Не знаю, когда была опробована первая mitrailleuse,200 но знаю, что к тому времени, когда я стал достаточно взрослым, чтобы замечать такие вещи, где-то в начале 80-х годов, доктор Гатлинг усовершенствовал свой пулемет, и что он очень эффективно использовался во время Испаноамериканской и Южно-африканской войн. По какой-то причине тот, кто написал первый учебник по этому предмету, вставил в него утверждение, что: “Пулеметы — это оружие случая”. Что именно он имел в виду, я судить не берусь, но эта фраза, похоже, пришлась по вкусу другим авторам подобных учебников; а их читатели, взяв пример с учебника, вероятно, решили, что эти пулеметы — всего лишь некая побочная тема, которую вряд ли стоит принимать во внимание всерьез, когда речь идет о реальной схватке между конными или пешими солдатами. Но совсем по-другому обстоят дела с нашим кузеном “фрицем”. Он “достаточно подкован” в этом деле, и когда Германия вступила в последнюю большую войну, у нее оказались лучшие пулеметы и в бóльшем количестве, чем все союзные войска смогли разработать и произвести за все четыре года конфликта. У кого-то это может вызвать вопли, но есть факты, подтверждающие это утверждение. Ни на одном этапе игры у нас не было ни такого количества, ни таких хороших пулеметов, как у немцев. Хочу, чтобы [вы] поняли, что под хорошими пулеметами я имею в виду как треноги и станки, так и их стрелковую часть. Эти основательные немцы поняли — в какое-то время до 1914 года — многое из того, до чего мы так и не смогли допереть. Конечно, мы их победили, но не потому, что у нас было лучшее снаряжение — просто его было чуть больше, а потом стало намного больше. Я не так много знаю обо всех различных типах пулеметов, использовавшихся во время войны, но о некоторых из них я знаю достаточно много. Мы (мое подразделение) были вооружены пулеметами “Кольт” — с длинноногими треногами и всем остальным. Ну, конечно, первым делом мы отпилили у треноги ножки, опустив их до приемлемого уровня. Затем один из наших механиков-гениев придумал приспособление, с помощью которого наводчик мог откидывать рычаг, не бегая перед пулеметом.[201] Позже у нас появился “Виккерс-Максим” с гораздо лучшим станком,202 но я[200]

никогда не встречал ни одного пулемета, который был бы настолько безопасен для стрельбы поверх голов [своей] наступающей пехоты, как “Кольт”. Другими словами, у него меньше рассеивание по вертикали, чем у любого другого оружия, которое я только видел — и это вплоть до нынешнего благодатного 1932 года. Этот старый “Кольт” уверенно держал превышение. Часто я стрелял очередями по десять выстрелов по мишени на тысячу ярдов, и видел, как стреляли другие, при этом ни одна пуля не выходила за пределы “яблочка”. И, кстати, если я не забыл, есть еще один хороший аргумент в пользу пулемета “Кольт”, — он имеет воздушное охлаждение. Говорите, что хотите, но добывать воду там, где ее нет, и держать этот устаревший конденсатор, шланг и все остальное при себе, готовое к подключению, когда вы ползаете по всему загроможденному хламом полю боя, не так-то просто. А как эта вода выкипает! Несмотря на самое осторожное использование конденсатора, она быстро испаряется, и тогда возникает проблема, как ее восполнить. Даже если действие происходит буквально на берегу реки, пройти несколько футов и вернуться обратно может оказаться непосильной задачей; и часто на мокрых от дождя полях Фландрии, где все просто вымокало, нам не удавалось раздобыть достаточно воды, чтобы наполнить кожух [ствола]. По многу раз членов расчета призывали “сделать воду”, и есть своего рода мрачный юмор в том, что в таких случаях мало кто мог предоставить товар: нет, ни капли. Еще одна — психологическая или, возможно, патологическая — проблема. Немецкие пулеметы более тяжелого типа — полагаю, что это были пулеметы типа “Максим-Норденфельд” — имели станки, которые включали в себя полукруглые лимбы как вертикальной, так и боковой наводки, проградуированные в градусах и тысячных. У них также были встроенные в раму спиртовые уровни, точно такие же, как на любом геодезическом теодолите. Кроме того, у них были внушительные щитки, которые обеспечивали значительную защиту наводчиков и еще бóльшую защиту самого пулемета. Наши станки, даже на [модификации] Mark IV, являвшейся самой последней из тех, о которых я знаю лично, не имели всех этих усовершенствований, и все поправки нам приходилось делать с помощью простого компаса, который держали в руке, и клинометра или квадранта, точно таких же, которые использовались в артиллерии. Что касается защиты пулемета или расчета, то ее не было вовсе. Одна шальная пуля могла — и часто выводила — наводчика из строя, но, конечно, наводчики, как и лейтенанты, являются “расходным материалом”, поэтому это было не так серьезно, но если пуля попадала в казенную часть пулемета, это было очень плохо. Даже если пуля пробивала только водяной кожух, это выводило оружие из строя за короткое время. Чтобы выстрел спереди приводил к попаданию в какую-либо часть оружия, за исключением нескольких дюймов от дульного среза, — в немецких пулеметах такое было невозможно. Единственным способом подавить их ружейным огнем, было занять позицию на фланге или в тылу. В армии США пулемет “Льюис” классифицируется как “легкий пулемет”, и я не могу возразить против этого названия. Мы считали их — и называли — автоматическими винтовками, но я не склонен спорить с теми, кто предпочитает относить их к классу собственно пулеметов. Это замечательное эффективное оружие, как бы вы его при низкой установке пулемета, из-за чего его прозвали “картофелекопалкой”.[202]

ни называли, и мы были очень рады получить его для использования в наступающих войсках. Это оставило пулеметы более тяжелых типов — настоящие пулеметы! — для ведения прицельного и неприцельного огня по линиям коммуникаций противника, в то время как люди с пулеметами Льюиса могли продвигаться вместе с пехотой. Единственными французскими пулеметами, которые я когда-либо встречал, были “Гочкисс” — ток, ток, ток! — в которых использовались обоймы, кажется, на тридцать патронов.[203] Некоторые из легких немецких пулеметов, относящихся к семейству автоматических винтовок, имели схожую конструкцию, но в дополнение к ним был еще один, называемый “Парабеллум”. У этого пулемета ствол был закрыт фланцевым алюминиевым кожухом и внешним кожухом из легкого металла, очень похожим в некоторых отношениях на ствол пулемета “Льюис”, но более длинным и тонким, и с отверстиями в этой внешней оболочке. Скорострельность этих пулеметов была выше всех остальных, которые я когда-либо видел.[204] Что же касается пулеметов “Браунинг”, то вынужден признаться в своем полном неведении.[205] Насколько мне удалось узнать, лишь немногие из них использовались в реальных боевых действиях. По общему виду и конструкции они очень напоминают различные типы “Максимов” — либо “Виккерс-Максим”, либо более легкий “МаксимНорденфельд”. Обладают ли они какими-либо заметными преимуществами перед этими пулеметами, я не знаю; и если они не выдержали испытания длительной и напряженной [военной] кампанией в условиях современной войны, можно с уверенностью сказать, что этого не знает никто другой. Настоящее испытание любого боевого средства возможно только в реальных условиях его службы. Наша пулеметная подготовка в Канаде состояла из, во-первых, очень подробного курса по изучению конструкции и механических особенностей самих пулеметов, способов быстрейшей и эффективнейшей замены сломанных или поврежденных частей, выявлению и устранению многочисленных неисправностей, которые перечисляются под всеобъемлющим названием “отказы”; во-вторых, из ежедневных энергичных тренировок, принимавших форму соревнований, по быстрой установке, снятию и перемещению пулеметов, сопровождавшихся корректировкой прицела и отработкой прицеливания, и, в-третьих, из многодневных практических стрельб служебными боеприпасами на полигоне Барьефилд. Эти стрельбы были ограничены стрельбой прямой наводкой, но поскольку они включали в себя все виды медленной и быстрой стрельбы, как по круглым, так и по силуэтным мишеням, на всех дистанциях от двухсот до тысячи ярдов, и поскольку запас боеприпасов был не ограничен, каждый человек имел достаточно возможностей для того, чтобы досконально ознакомиться со всеми этапами фактического обращения с оружием и стрельбы из него, а также со снаряжением лент, как с помощью машинок, так и ручным способом. Пулеметный расчет состоял из шести человек, имевших номера с первого по ше

Гочкисс (фр. Hotchkiss) — французский станковый пулемёт под патрон 8×50R Лебель. Первоначально в нем использовались обоймы в виде жёсткой латунной ленты. Оружие изготавливалось французской фирмой «Гочкисс и К°», имело многочисленные модификации.[204]

стой, каждый из которых выполнял определенные обязанности. Первым номером назначался ланс-капрал, он был командиром расчета и вел реальную стрельбу. Однако во время обучения нас часто меняли местами, так что каждый человек по очереди выполнял обязанности каждого номера. Постоянных назначений в пулеметных расчетах не было до тех пор, пока мы не отправились из Англии на фронт. В Англии курс обучения был расширен и включал [в себя] практику на миниатюрных мишенях различных видов с траверсированием: горизонтальным, диагональным и вертикальным.[206] Затем мы возобновили стрельбу на полигоне Хайт, сначала по круглым мишеням, а затем по длинным рядам отдельных силуэтов, устанавливаемых на упорах, которые падали при попадании. Обычно это был огонь в целях поддержки атаки, который начинался короткими очередями примерно с шестисот ярдов, а затем пулемет быстро переносился вперед, устанавливался снова и продолжал вести огонь. Два пулемета работали вместе, один из них вел огонь, в то время как другой выдвигался вперед, как это делается при “броске вперед” пехоты. У нас редко возникали трудности с уничтожением всех целей в короткие сроки, но я видел несколько других, неопытных подразделений, которые проходили через ту же самую демонстрацию, на том же самом стрельбище, когда им приходилось выводить оба пулемета на дистанцию в двести ярдов, прежде чем закончить работу. Но вопрос огня непрямой наводкой все еще оставался лишь вопросом теории. Некоторые из нас тщательно его изучали, но не имели возможности опробовать свои идеи на практике, пока во время нашего последнего посещения стрельбища, за несколько дней до отплытия во Францию, мы не провели несколько часов в экспериментах. Нашими единственными “инструментами”, помимо карты, угломерного круга и компаса, были обычный плотничий угольник и уровень. С их помощью и за счет, в основном, силы и выносливости нам удавалось попадать в мишени на дистанциях от 900 до 1100 ярдов. На следующий день мы получили клинометры — квадранты — такие же, какие используются в легкой артиллерии. Они, вместе с призматическими компасами, угломерными кругами, картами и таблицами превышений, составляли все оборудование для ведения огня, с которым мы вышли на поле боя. Конечно, существовали многочисленные и порой удивительные приспособления, создаваемые и предлагаемые для упрощения проблем пулеметного офицера, но многие из них не имели практического применения, и ни одно из них не оправдало надежд изобретателей. Я собрал довольно много этих новинок, и у меня до сих пор есть несколько. Одна из них сейчас передо мной: “Угломерный круг пулеметного офицера” капитана Х.К. Чартериса, управление полигона Хайт. Он очень сильно напоминает мне угломерную линейку, которая была введена в нашей (американской) армии несколько лет назад. По сравнению с той линейкой, которую я видел, этот круг в одном отношении улучшен, так как имеет небольшой металлический диск на конце прицельной нити, с небольшим отверстием, через которое можно вести прицеливание. Его градуировка носит название “угломерная сетка” вместо тысячных, но назначение [ее] то же, — она должна быть полезной для определения любой заданной дистанции. Теоретически эти инструменты, включая угломерную линейку, все хороши, и их использование в учебных классах может быть оправдано из-за умственных упражнений и тренировок, которые возникали вследствие обнаружения и определения отдельных видимых объектов

на местности; но когда дело доходит до вопроса их практического использования на войне, то насколько я могу судить, это просто лишний багаж. Даже если бы человек мог стоять во время боя на открытом месте достаточно долго, чтобы взять хоть один тщательный прицел с помощью одной из этих проклятых штуковин, то мне представляется, что единственное, что они делают, так это заменяют множество неопределенностей одним хорошим предположением — другими словами, у человека чертовски больше шансов сделать одно хорошее предположение на [данной] дальности, не возясь с одной из этих штуковин, чем получить надежные ответы на все “если” и “может быть”, которые влечет за собой их использование. Например: какого роста человек? (Он может быть шестифутовым гвардейцем или солдатом бригады “бентам”).[207] Какой высоты дерево, дом или церковь? Какова длина вагона, грузовика или тележки? Какое расстояние между телефонными столбами? Если вы можете дать правильный ответ на любой из этих вопросов, то вам придется столкнуться с тем фактом, что вряд ли два человека могут смотреть через одно и то же отверстие и видеть совершенно одинаковые вещи. Различия в остроте зрения, степени устойчивости, с которой держится прибор, характере игры света и теней и т.д. — все это исключает вероятность единообразия результатов, получаемых разными людьми. Это было убедительно доказано мне во время занятий в армейской стрелковой школе в Кэмп-Перри в 1918 году, когда из группы в тридцать с лишним офицеров от силы четверть [из них] смогла получить одинаковый результат, даже при прицеливании по водонапорной башне, высота которой была известна с точностью до фута. Когда я уезжал в Канаду, я прихватил с собой одну из линеек управления огнем Хитта-Брауна, полагая, что она может оказаться полезной. Однако я был разочарован, поскольку печать в ней настолько мелкая, что даже тогда, когда у меня было отличное зрение, я не мог прочитать буквы или цифры без использования лупы. В любом случае, вся информация на линейке приводилась для американского патрона 1906 года, поэтому она не подходит для британского патрона .303-го калибра.[208] На том приспособлении капитана Чартериса была начертана полезная информация — углы превышения и понижения [траектории], конусы рассеивания и т.д. — все это иногда было полезно, но вскоре я его выбросил, поскольку все эти таблицы у меня были на целлулоидном угломерном круге, который я считал более подходящим для моей работы по сбору и накоплению данных о стрельбе. Во всей нашей работе, при обозначении целей, внесении поправок на дальность и т.д., мы использовали градусы и угловые минуты,как в артиллерии. С системой “тысячных”209 я был знаком с тех пор, как она была вве

дена в Армии США, но должен признаться, что до нынешнего 1932 года, так и не смог составить ни малейшего представления о том, зачем она нужна, и есть ли в ее использовании хоть какое-то реальное и практическое преимущество, — мне или в моем присутствии этого никогда не объясняли. Каждый стрелок в Соединенных Штатах и в британских владениях знаком с [угловой] минутой, как мерой, используемой для изменения превышений или отклонения по горизонтали. Возможно, некоторые из них не знают, что это всего лишь шестидесятая часть градуса или что угол, равный одной минуте, на расстоянии в одну милю соответствует [дуге] в восемнадцать дюймов, но зато все знают, что изменение в одну минуту равно одному дюйму на каждые сто ярдов дистанции. (Миля равна 1760 ярдам, а минута на такой дистанции равна восемнадцати дюймам, что достаточно близко для всех практических задач). Когда бы нам ни пришлось создавать настоящую армию для войны, мы будем брать людей из всех слоев общества; но независимо от их обычного [гражданского] призвания, они будут иметь общее представление о структуре круга и его делениях, используемых астрономами, навигаторами, инженерами и геодезистами во всем мире, — и действительно понятных основному составу стрелков, с которыми нам придется начинать. В чем же состоит преимущество попыток заставить их изучать что-то совершенно другое, что, по моему скромному мнению, не сможет ни в малейшей степени повысить их эффективность? Времени на обучение и подготовку в лучшем случае будет слишком мало, так зачем усложнять ситуацию больше, чем это необходимо? Изобретательность, время и деньги, потраченные впустую образованными теоретиками, при правильном применении могли бы помочь выиграть почти любую войну. Я не смею и пытаться перечислить все чудесные и удивительные устройства, которые попадались мне на глаза во время войны как на британской, так и на американской службе. Нам даже выдали множество тщательно изготовленных матерчатых масок и шейных повязок из похожего материала цвета хаки для использования во время ночных рейдов. Никто, конечно, никогда ими не пользовался: намазаться грязью было гораздо лучше и проще. Затем появились стальные щиты, установленные на двух маленьких колесах, которые бойцы должны были толкать перед собой, когда шли в атаку. Я видел их в разных местах за линией фронта, но никогда не видел на передовой, так как было очевидно, что люди не могут тащить их по ничейной земле. Самые дорогие дальномеры — полезные в нужном месте — часто попадались во всем своем сверкающем метровом великолепии яркой и блестящей латуни торчащими в грязи рядом с траншеями, куда их бросали непутевые люди, которые с трудом притащили их из тыла. Когда мы, наконец, добрались до фронта, напротив Мессин, у нас появился шанс потренироваться в стрельбе из пулеметов — в смысле, в стрельбе прямой наводкой. Немецкая позиция располагалась вдоль Мессинского хребта, а наша — на такой же высоте, через долину речки Дув. Расстояние от гребня до гребня составляло около мили, но передовые траншеи обеих сторон были выдвинуты так, что их разделяло всего триста ярдов. С тщательно укрытых наблюдательных пунктов, расположенных вдоль гребня, мы смогли обнаружить несколько важных складов и пунктов сбора на вражеских позициях. Эту работу начал пулеметный офицер уходящего [полка] суррейцев, и мы продолжили ее [с того места], где он ее закончил. Там мы использовали только один пулемет, расположенный достаточно далеко от гребня холма, чтобы он был в безопасности от прямого наблюдения противника. В качестве карт использовались точные официальные карты этого района, на которых была нанесена “координатная сет[235]

ка” с квадратами стороной в 1000 ярдов, разделенными на четверти, и эти пятисотярдовые квадраты размечались вдоль линий штриховыми отметками, которые как по горизонтали, так и по вертикали должны были обозначаться при описании местоположения цели цифрами от одного до десяти. По такой системе мы могли определить местоположение любой цели с точностью до пятидесяти ярдов и, используя дополнительную серию цифр, довести ее до пяти ярдов. Горизонтали на картах отмечались в метрах. Перед началом стрельбы мы составляли карточки дальностей, используя одну из обычных карт и нанося на нее линии, идущие от позиции пулемета к различным целям, которым присваивались буквы алфавита. Линии прицеливания определялись по компасу и проверялись, по возможности, путем отправки человека в тыл, где с высоты он мог визировать и пулемет, и цель. Затем другой человек, выползая перед пулеметом, вбивал колышек в месте, указанном наводчиком, на прямой линии от пулемета к цели, и на колышке четко прописывалась буква определенной цели. Уходящие “суррейцы” уже обнаружили несколько важных мест в пределах немецких траншей. Одно из них, которое мы назвали “Привал поваров”, был местом, куда ночью для людей на передовой прибывали полевые или передвижные кухни с пайком на следующий день, и где каждый вечер вскоре после наступления темноты собирались продовольственные партии. Это была наша первая цель, и наш первый ночной обстрел был очень успешным, о чем свидетельствовали мертвые лошади и люди, перевернутые кухни и передки, которые хорошо были видны утром. Должно быть, это место для “фрицев” было очень горячим в течение нескольких минут. Крики, вопли и общий шум были хорошо слышны людям в нашей передовой траншее, о чем они и сообщили. С тех пор их кухни на высотах больше не появлялись, и нам пришлось искать другие цели. Время от времени появлялись, располагались и рассредоточивались его рабочие группы, и это было практически единственным развлечением, пока однажды днем, наблюдая за траншеей противника с одного из наших наблюдательных пунктов, я не обнаружил длинную вереницу грузовиков, въезжавших во двор фермерского дома, где с них разгружались ящики и тюки с припасами, характер которых на таком расстоянии определить было невозможно. После небольшой спешной работы по определению дальности и направления мы открыли по ним огонь с расстояния около 1800 ярдов — и как же они разбежались! Один грузовик, вероятно, разбитый, остался стоять на виду, но все остальные быстро ушли назад и перевалили через холм, оставив несколько человек лежать на земле. В течение всех последующих месяцев, как там, так и в других местах вдоль передовой линии, мы всегда держали один или несколько пулеметов для ведения беспокоящего огня. [Огневая] практика с ними не только наносила определенный урон противнику, но и готовила людей, управлявших пулеметами, к более важной работе — ведению огня на подавление по ходам сообщения противника во время боя. В связи с этим обстрелом я вспоминаю забавный случай. Однажды офицер Йоркширского полка случайно спустился в ход сообщения как раз в тот момент, когда я выходил в нее из боковой траншеи, которая вела к одной из наших пулеметных позиций. Поскольку я знал, что он был офицером “Эммы Джис” своей части, я пригласил его вернуться со мной и осмотреть позицию, и там я объяснил ему, что мы делаем в этой траншее. Он был новичком, недавно прибывшим из Англии, и, хотя он смутно слышал о таком виде пулеметной работы, но никогда не наблюдал ее в деле. Я все

очень подробно ему объяснил, показывая наши карты, карточки дальности и приборы для стрельбы. У него, казалось, было все необходимое оборудование, и, воодушевившись, он поклялся, что удивит своего командира, начав [делать] что-то подобное в своем подразделении. Что ж, он так и сделал, все было в порядке, поскольку в тот вечер, незадолго до наступления темноты, когда я шел вдоль хода сообщения, отделявшей их участок от нашего, я заметил группу людей, устанавливающих пулемет примерно в пятидесяти ярдах позади их передовой траншеи. Любопытствуя, я остановился, чтобы посмотреть, и вскоре увидел своего знакомого офицера, который был занят тем, что давал указания по установке пулемета. Вскоре он заметил меня и подошел. Его распирало от энтузиазма, и он рассказал мне, что получил информацию от артиллерийского корректировщика местной батареи, что они (артиллерия) собираются в семь часов обстрелять определенный перекресток, и что он собирается присоединиться к этой группе со своим пулеметом, который только что установили. На своей карте он показал мне местоположение цели, а также все свои данные для стрельбы. Я некоторое время изучал ее, затем взглянул на местность в направлении цели, но ничего не сказал. Тем не менее, я постарался быть поблизости в семь часов и стоял в сторонке, пока они отстреливали четыре ленты (1000 патронов) в сторону “Фермы Пикадилли”, примерно в двухстах ярдах от нас. При расчете своей стрельбы он не учел разницу в превышении. Его цель находилась на плоской возвышенности, на высоте примерно десяти метров над позицией его пулемета, а край возвышенности — упомянутого холма — находился прямо перед оружием. С тем оружием и боеприпасами, которые он использовал, было физически невозможно поразить указанную цель с этой точки. Наши пулеметы, то есть наши дежурные пулеметы для ведения беспокоящего огня, располагались на расстоянии от трех до пятисот ярдов позади нашей передовой траншеи и на местности, имевшей такую же высоту, как та, которую занимал противник. Такая беспокоящая пулеметная стрельба была лишь одним из многих новшеств, введенных канадцами. Оно было быстро подхвачено всеми остальными [подразделениями] и вскоре стало общепринятой практикой. Некоторые подразделения использовали ее лишь время от времени, но мы (Двадцать первый батальон) сделали ее регулярной частью нашей деятельности, и, имея шесть пулеметов вместо положенных четырех, смогли занять все обычные передовые позиции, и еще оставить два ствола для ведения беспокоящего огня. Надеюсь, что эти строки дойдут до сведения некоторых из тех, кто участвовал в предоставлении этих двух дополнительных пулеметов, чтобы они знали, что их подарок был непосредственным и важным вкладом в боевую мощь батальона. Все наши оригинальные пулеметы были “Кольтами”. Представляю, как слышу фырканье и лошадиный смех. Считаете, что “Кольт” — плохое оружие, да? Что ж, позвольте мне сообщить кое-что для вашего сведения и наставления. Этот пулемет — наилучший и самый безопасный из когда-либо изобретенных для стрельбы поверх голов своих войск с небольшим превышением; возможно, из-за более тяжелого ствола. Какова бы ни была причина, он стреляет по цели очередями по десять-двадцать выстрелов с меньшим рассеиванием, чем любое другое оружие, которое я видел. У него есть свои недостатки — они есть у всех, — но они компенсируются множеством положительных моментов. Например, вам не нужно таскать с собой конденсатор, не говоря уже о том, что трудно добыть воду, когда она так необходима. Кожухи многих пулеме[237]

случай. Я также помню несколько болтов, которые были сняты с еще целых велосипедов. Все автоматическое огнестрельное оружие, будь то оружие на основе отвода [пороховых] газов или отдачи затвора, естественно, является очень тонко сбалансированным механизмом. Используемые боеприпасы должны обладать достаточной мощностью, чтобы преодолеть обычное трение рабочих частей, выбросить пустую гильзу, правильно подать новый патрон в патронник, произвести выстрел и продолжить цикл стрельбы, пока остается нажатым спусковой крючок. Боеприпасы, не обеспечивающие должного давления, или патроны, которые из-за некачественного изготовления вызывают излишнее трение при досылании патрона или выбрасывании гильзы, вскоре приведут к “заклиниванию”. Кроме того, патроны, развивающие слишком большое давление или создающие слишком малое трение, приводят к поломкам из-за избыточного давления и ударных нагрузок. Поэтому скоро мы научились проверять все боеприпасы и определять, как они будут работать еще до того, как какое-то важное [мероприятие] будет сорвано либо нами, либо немцами. Мы заряжали несколько лент патронами определенной партии и стреляли ими по относительно второстепенным целям, таким как верхняя часть бруствера немецких траншей во время утреннего подъема или давали короткую очередь при ночном обстреле. Вскоре мы выясняли номер конкретной партии патронов, и если они были хорошими, то быстро предпринимали необходимые меры для получения резервного запаса этих боеприпасов и хранения их для использования во время длительной стрельбы при отражении атаки на наши позиции или для прикрытия огнем наших собственных войск во время наступления. И вот что я скажу вам, ребята: нам просто пришлось придумывать эту игру по ходу дела, и это тоже было нелегко. Многие люди, более достойные, чем я, положили свои жизни на то, чтобы научить этому остальных. Жаль, что я не могу вспомнить имена некоторых из этих людей, служивших в пулеметной команде Двадцатого канадского батальона; вы помните, что мы чередовались с ними, сменяя и помогая друг другу, всю ту зиму 1915-16 годов. Пулеметы всегда шли впереди пехоты. Так или иначе, мы, команда “Эмма Джис”, как они называли всех пулеметчиков в Британской Армии, шли и учились игре единственным способом, которым можно научиться любой игре — просто играя в нее. Во время войны мы использовали все виды боеприпасов. Те, что изготавливались в Англии и в Канаде (бóльшая их часть), снаряжались кордитом,210 однако в основной части продукции американских заводов использовался тот или иной вид нитроцеллюлозного или пироцеллюлозного пороха, производимого компанией “Дюпон”. Конечно, все они были разработаны для обеспечения требуемой начальной скорости в 2440 фт/сек., и полагаю, они действительно приближались к этому стандарту, но когда дело дошло до пулеметной работы, где мы должны были стрелять поверх голов наших собственных войск, обнаружилась огромная разница. Естественно, во всех наших бедах мы винили боеприпасы, но, поскольку у меня было время подумать об этом, я склонен полагать, что, по крайней мере, часть проблем[210]

была вызвана изношенностью стволов. У нас было по два ствола на каждый пулемет, и пока мы могли менять стволы после каждых двух лент (500 выстрелов) и тщательно чистить использованный ствол, у нас не возникало трудностей с удержанием превышения в пределах, требуемых для обеспечения безопасности, но бывали случаи, когда такая замена была невозможна, и через один ствол без чистки проходили многие тысячи выстрелов. Сейчас среди гражданских лиц, да и среди солдат тоже, распространено мнение, что пулемет просто стреляет, стреляет и стреляет, и что все, что делает наводчик — это нажимает на спусковой крючок и выпускает ленту за лентой без перерыва. Конечно, все это неверно. Понастоящему эффективный пулеметчик стреляет короткими очередями с соответствующими паузами между ними. В редких случаях, когда в бою становится жарко, а враг наступает в подавляющем количестве, ему приходится просто “валить их”, но при этом он прекрасно понимает, что жертвует своим оружием. Время от времени мы получали новые стволы, а старые отправляли обратно в артиллерийско-техническую службу, где, полагаю, их проверяли или, возможно, просто калибровали, чтобы понять, насколько сильно они изношены. Мы всегда старались иметь хотя бы один хороший пулемет для использования в своей работе по ведению беспокоящего огня, где точность на дальних дистанциях была очень важна. Есть один этап пулеметной работы, о котором я никогда не встречал упоминаний в печати, — это перебивание [колючей] проволоки. Когда планировался рейд или даже небольшая атака на ограниченном участке фронта, было принято поручать определенным людям идти вперед и прорубать проходы через вражескую проволоку. У британцев даже было несколько разных приспособлений, которые устанавливались на дульный срез винтовки для перерезания колючей проволоки. Одно из них чем-то напоминало удлиненные секаторы, которые используют садовники, но оно было недостаточно прочным для некоторой более прочной “колючки”. Другое представляло собой два “рога”, которые подводили проволоку прямо к дульному срезу винтовки, где ее можно было перебить выстрелом. Но когда готовилось общее наступление, и было желательно сохранить некое подобие цепи, требовалось перебить, свернуть или взорвать как можно больше “колючки”. Долгое время эту работу выполняла артиллерия, в основном легкие полевые батареи. При наличии времени они, конечно, могли навести беспорядок, и обычно ровняли заграждения, чтобы люди могли проложить себе через них путь. Затем некое смышленое [подразделение] “Эммы Джис” обнаружило, что пули перебивают проволоку, и с тех пор эта работа стала одной из функций пулеметчиков. Мобилизовав группу пулеметов — от четырех до дюжины, — они могли за несколько часов прорвать любое проволочное заграждение. Мы, канадцы из Второй дивизии, первоначально были вооружены пулеметами “Кольт”. Впоследствии — в разное время — мы научились использовать и другие типы, все на основе пулемета “Максим”. Задача пулеметчика, насколько я понял, заключалась в том, чтобы либо уберечь пехоту от неприятностей, либо вытащить ее из них после того, как пехотинцы переоценили свои силы. В начале войны, как в британской, так и в американской армии, пулемет рассматривался — и так описывался в учебниках — как “оружие случая”: что-то, на что можно опереться, или что-то, что можно использовать, когда условия кажутся благоприятными. Очевидно, никто не ожидал, что такая возможность будет представляться

очень часто, потому что в каждом полку было всего два пулемета. При посещении различных армейских постов и из разговоров с офицерами регулярных частей в годы, предшествовавшим 1914 году, у меня сложилось мнение, — и думаю, что оно было вполне обоснованным, — что пулеметная каманда была местом для ссылки нежелательных лиц из различных рот или батальонов — попросту удобной свалкой для всех бесталанных солдат и бездельников, которые не вписывались в стройные ряды регулярных подразделений и частей. Такое же отношение я имел возможность наблюдать и во время периода обучения у канадцев. Полагаю, что в моем собственном подразделении, в команде “Эммы Джис” Двадцать первого батальона, было больше счастливчиков и дьявольски осторожных людей, чем во всем остальном батальоне. Некоторые из них были переведены к нам, потому что их ротные командиры устали от того, что им приходилось покрывать непокорные и совершенно недисциплинированные поступки своих подчиненных; но многие другие согласились на эту службу добровольно — и даже охотно, — потому что она давала больше шансов на проявление эмоций, чем монотонная рутина пехотных рот. Как бы там ни было, но именно такая смесь авантюрного духа, пренебрегающего личной опасностью и постоянно ищущего возможности затеять драку, создает хорошую и эффективную пулеметную организацию — крепко ругающиеся, крепко дерущиеся и, да, иногда крепко пьющие мужчины. Это место не для слабаков или неженок. Если кто-то из моих читателей из вышесказанного может сделать вывод, что пулеметчики по природе своей были развращенными и неисправимыми людьми, я спешу опровергнуть любое подобное утверждение. Среди них было много наилучших в своем роде представителей “джентльменов и ученых” — людей образованных и утонченных, которые скрывали [внутри себя] сильное и жгучее стремление к рискованным приключениям. Другие, возможно, лишенные даже самого элементарного образования, были одержимы той же неопределенной тягой к возбуждению, присущему первобытному бою. Несколько месяцев совместной работы в условиях реальных боевых действий, — и стороннему наблюдателю трудно было обнаружить [между ними] какуюлибо существенную разницу. Все были сплавлены в идеальное, синхронизированное подразделение, к которому вполне можно применить лозунг: “Один за всех и все за одного”. Жестко? Да, это правда; скажу, что они были жесткими, но, в то же время, они не были злыми или “раздражительными”. Их жесткость являлась той закаленной в делах натурой, которая абсолютно необходима, если люди вынуждены долго выдерживать страшные ужасы и отчаянные, неумолимые испытания яростной жизни и внезапной смерти, которые являются их ежедневным уделом. На самом деле, внешне они были суровы, но под этой искусственной оболочкой скрывался щедрый запас человеческой доброты. Выпускник Оксфорда и бездомный бродяга встретились на общей земле, где единственное, что имело значение, — это врожденное мужество и честная дружба.