Стрелок ушел на войну

Глава 7. Пешая разведка и патрулирование

Глава 7 Пешая разведка и патрулирование Стрелок, будучи охотником, естественно, всегда имеет глаза и уши [настороженными] на дичь. Передвижение крупной дичи на фронте происходило по ночам. Такое же движение в тылу, конечно, могло быть замечено во время наблюдения днем, а ночью становилось делом артиллерии и пулеметов. Но нейтральная полоса в спокойные времена была сценой почти исключительно ночной жизни. Снайперу везло, если в течение дня он видел пару германцев; но если он по-настоящему озаботился охотой, то ночью у него могло быть их с десяток, проходящих мимо в скольких-то футах от него. Ради такого он может позволить себе отказаться от своей винтовки — если сможет найти время для необходимого сна. Нет ничего подобно этому, что может вызвать чувство дома в траншее. Провести ночь в вонючем блиндаже или затхлом подвале, либо на передовой линии, на линии поддержки или в резерве, — все равно что закрыть палатку в сумерках после того, как вы разбили лагерь на склоне горы с видом на красивую — и неизученную — долину. Гораздо лучше выйти наружу и посмотреть, что происходит. И так как пешая разведка (скаутинг) был необходимой и регулярной частью разведывательной работы, [снайпер] всегда мог присоединиться к нашим патрулям, найти себя полезным в общей схеме [работы], и в то же время еще больше упрочить свои знания из первых рук и удовлетворить свое любопытство. Кстати, он мог участвовать в стычках так же часто, как ему хотелось; и я [всегда] утверждал, что патрули должны были пользоваться им по максимуму — после того, как проделают свою обычную работу. Конечно, там были патрули, чьей реальной работой был бой; но у большинства из них были другие задачи, и они ввязывались в боевые действия только опосредованно — либо по необходимости. Их основной работой было осуществление контроля за неизменным полем боя, что являлось особенностью той войны. Состояние проволочного заграждения с обоих сторон, вражеские аванпосты и передовые позиции; создание время от времени постов прослушивания ночью, и дневных наблюдательных постов, проверка любой вражеской деятельности, патрулирование и т.д., и различные специальные поиски, — все это было делом патрулей и разведчиков. В общем, бой был необязателен; но поскольку это, в частности, солдатская работа, я понимал это так, что он не должен упускать свой шанс. Как и многие другие хорошие вещи, такой скаутинг развивался бессистемно. В первую очередь это касалось разведывательной работы, которая в конце концов оказалась сосредоточенной вокруг снайпинга и наблюдения, а организация в Британской Армии стала [называться] S.O.S.,89 [и находилась] под непосредственным руководством офицера разведки батальона, подчинявшемся начальнику разведки бригады. До момента моего убытия с фронта она не имела четкой организации, так что бóльшую часть своего опыта я получил без нее. Не касаясь вопроса [добываемой] информации, полагаю, она имела важное значение в позиционной войне, значение которое я смог в полной мере оценить только во время своей крайней недели [на фронте], когда в разное время и в различных делах, у меня была возможность наблюдать. Это было зимой,[89]

в начале 1917 года, когда на некоторое время мне придали другому батальону. Затем я помогал тренировать канадцев перед предстоящей атакой на Вими-Ридж (хребет Вими). (Однажды я даже какое-то время руководил вьючным обозом, в другом случае мне в некотором роде пришлось регулировать движение — тот вид работ, который тоже может быть поручен стрелку). Во всяком случае, я нашел время и повод, чтобы посмотреть на вещи и увидеть, на что стала походить позиционная война. Тому, кто на протяжении многих недель подряд не жил в окопе и не имел перед собой ничейной полосы земли, трудно понять условия, в которых работали патрули. Нетрудно представить себе участок земли, изрытый воронками, с оборванными проволочными заграждениями, и каждый может принять слова большого количества людей, проделывавших это, о том, что передвигаться сравнительно безопасно на такой местности не являлось такой уж большой проблемой. Но это оставляет нас с довольно недвижимой картинкой, которая совсем не отражает действительность, и трудности, о которых я рассказываю, — это не только передвижение, но передвижение эффективное, это закрепление результатов. Необходимо помнить, что эта территория простиралась от Северного моря до Швейцарии; через равнинные грязевые поля северной Бельгии, шла через полукруг холмов, которые огибали Ипр от Кеммеля до Пасшенделя, к низменностям от Плугштирта до Нёв-Шапеля; чуть поднимаясь вокруг Ля Бассе, идя оттуда к возвышенностям у Лооса, после чего оставалась неровной и возвышенной. Линия фронта проходила почти через любой вид местности, который может предложить Западная Европа и включала в свои границы холмы, долины, живые изгороди, сады, леса, реки и каналы. Она колебалась в одну и в другую сторону (там, где шла война, вы знаете), чтобы в нужное время и нужном месте отрезать и опустошить уединенный кабачок, в другом — отдельно стоящую ферму, а в третьем — всю деревню, которая могла быть стерта в порошок или остаться стоять относительно целой, как группа человеческих жилищ. В этой игре обе стороны, конечно, пытались удержать господствующие позиции; в траншейной “войне” это состояло в основном из доминирования над вражеской территорией, не занимая ее. В лучшем случае, это означало держать его в грязи, где жизнь была беспросветной, а сильная оборона невозможной, пока мы занимали высоты, с которых могли наблюдать каждое движение и превращали в грязь все усилия по фортификационному строительству. Борьба за такие выгодные позиции выливалась в кровопролитные бои, зачастую на протяжении [многих] дней, колебавшиеся вперед и назад в таких местах, как хребет Пасшендель, Сент-Элуа, Вими, высота 60, “Телеграфный холм” и бесчисленные высоты поменьше, леса, терриконы, укрепленные пункты, сахарные заводы и другие, которые редко попадали в заголовки газет. Как правило, перед тем, как две линии могли установиться в виде траншей, застывших в мертвой точке, позиции оказывались практически равны в той мере, в какой позволяла топография. Затем доминирование принимало форму расширения наших знаний о территории и деятельности противника, с последующим вниманием к немедленным действиям, к предвидению и защите мест его [возможной] атаки или к началу одной из наших. Я отважился на такой очевидный вывод, потому что вижу, что часто он теряется из виду, а также ради того, чтобы подчеркнуть важность патрулирования и наземного наблюдения. Такое подготовительное доминирование было, прежде всего, делом системы разведки, в которой шпионы и воздушные наблюдатели были озабочены в основном ты[78]

ловыми районами, а также планами Верховного командования, передвижениями, сосредоточениями и расположениями людей, оружия и припасов. Фотографии с аэропланов, конечно, поставляли точный макет системы траншей и время от времени выявляли изменения [в ней]; но на них нельзя было полагаться в раскрытии многих жизненно важных деталей, таких как [расположение] снайперов, пунктов наблюдения и пулеметных позиций. Ради этого карта дополнялась путем бесконечного кропотливого наблюдения и изучения с земли, в которых работавшие патрули играли лишь второстепенную роль. Непосредственной — и жизненно важной — заботой патрулей была деятельность на нейтральной полосе. Именно они, и посты прослушивания, выставляемые ими, являлись почти единственной защитой против сап, тоннелей и мин. Они не были в первую очередь заинтересованы — как это происходило в старой-доброй маневренной войне, — в поиске врага. Мы всегда были с ним в контакте, и делом патрулей стало следить, чтобы этот контакт не стал катастрофическим. Беда приходила со стороны нейтралки, и ночью она принадлежала патрулям. Все, что находилось вне этой области, было, как правило, заботой дневных наблюдателей. Во многих случаях патрули могли узнать, насколько сильно удерживается передняя траншея, и зачастую они выявляли там расположение пулеметных позиций. Это само по себе имеет огромное значение, и может оказаться решающим: один пулемет, выгодно расположенный и не открывающий огонь до тех пор, пока линия пехоты не поравняется с ним на любом фланге, означает беду до тех пор, пока им не займутся, а смятение и потери, [возникшие] с самого начала, могут привести к полному провалу. Такое оружие, выдвинутое на передовые позиции, избегает разрушительного артиллерийского огня, стоит в готовности и непотревоженным, пока не появляется возможность приступить к своей работе. Но даже располагаясь на хорошей позиции чуть позади траншеи, если только эта позиция точно неизвестна, он может избежать артиллерийского огня; а одним из самых жалких зрелищ в современной войне являются солдаты, пойманные у проволочного заграждения перекрестным огнем из такого оружия. Идея состоит в том, чтобы помнить, что ничейная земля является полем битвы. Когда она исчезала, война заканчивалась. Вы были всегда “в контакте с противником”. Не было никаких широкомасштабных патрулей, обходных отрядов и передового охранения, пытающихся обнаружить противоборствующую армию и определить ее движение; как и не было никаких форсированных маршей, чтобы перехватить ее и напасть на ее тыл или фланг, или разрезать ее надвое, прежде чем она сможет привести себя в порядок на выбранном ею поле битвы. Ничего подобного не было во всей Центральной Европе, где противники сталкивались сегодня в одном месте, отступали ночью, чтобы снова собраться через неделю или месяц где-нибудь в пятидесяти милях в стороне. Я имею в виду, что [в Западной Европе] сражение было начато в самом начале войны и продолжалось до самого ее конца, и каждый день мы одерживали частицу окончательной победы, не только расширяя наши знания о позициях противника, но и забирая жертвы среди его людей. Такая позиционная, траншейная, война была единственным типом войны, который я знал на реальном опыте. Я вошел в нее, как и все остальные, не зная, какой она должна быть, но обладая своими представлениями, более или менее окрашенными исторями из того, что я читал и слышал о великих битвах и войнах прошлого. Затем ониначали оттачиваться получаемым опытом, я начал видеть, на что это похоже; и време

нами ловил себя на мысли, что произойдет, если каждый человек в наших траншеях будет постоянно шевелиться и делать свое дело, чтобы добыть немецкого солдата. В другом месте я намерен описать обычный метод проведения траншейных рейдов и рассказать кое-что об одном или двух, в которых я принимал участие, а также о траншейных рейдах вообще. Не думаю, что смогу достаточно полно описать этот вид войны. Его значение заключается не только в том, чтобы добывать пленных ради получения информации, но и в том, чтобы прореживать вражеские ряды и вселять в них страх Божий; и зачастую патрули хорошо могут это делать. То в одно, то в другое время в ходе войны [некоторые] мудрецы рассказывали нам, что было неправильно и как можно было бы быстрее и успешнее завершить конфликт. Иногда отдельные пророки меняли свои взгляды, как это всегда происходит с теми из них, кто всегда готов дать ответ, подкрепленный недавним примером. Другие придерживались своего любимого занятия несмотря ни на что, и были зловещи или уверены в победе в зависимости от характера недавнего примера, а также в зависимости от использования [предмета] своего конкретного увлечения или пренебрежения им. Одно время это были пушки; нам с уверенностью говорили, что когда в любой момент времени мы будем иметь превосходство в артиллерийском огне, то скоро увидим конец войны. Лагерь сторонников этого в полном составе возник при падении Антверпена.[90] И они были правы, вот только в той же мере, в какой были абсурдно неправы те, кто утверждал, что артиллерия шумна, но безвредна. Артиллерия — это еще не весь успех. После Вердена даже самые предубежденные и пристрастные из них были вынуждены более четко увидеть истинное положение вещей. Каждый из них видел в своем питомце ту жизненно важную партию, которую тот играл — в тесном сотрудничестве и при полной поддержке всех остальных. Но самым важным результатом этих скоординированных усилий, конкретным, определенным и прочным результатом подобного достижения стал чудовищный список жертв другой стороны. Единственное незаменимое дополнение к военной машине — это люди, и полагаю, что самый искренний сторонник той или иной линии [ведения] обороны или нападения в любой момент войны признал бы, что, как только у немцев не окажется достаточно людей, способных растянуться по всему европейскому континенту, на различных рубежах обороны, могущих обслуживать растянутые и расходящиеся линии коммуникаций и снабжения, они должны будут уступить. Если два, три или полдюжины захваченных в налете или “пропавших” вражеских патрулей кажутся смехотворно незначительными по сравнению с огромной армией, из которой они вышли, следует помнить, что это являлось результатом операции, проводившейся всего лишь на [участке] фронта шириной ярдов в сто или около того. Выразите это в терминах сотен миль Западного фронта и умножьте это снова на [многочисленные] дни долгой, безрезультатной зимы, и вы получите список потерь, который, хотя и не может затмить список потерь в крупном сражении, значителен не только своими цифрами. Цифры — это лишь половина эффекта. В другой же половине одна часть состоит также в ослаблении противника, а другая — в укреплении нашего собственного положения, не только относительного, но и абсолютного. Что касается первой [части], то тысяча жертв, нанесенных подобным образом, хуже, чем в два раза бóльшие потери,

полученные в битве, длящейся один день. Патруль, который никогда не вернется (часто [исчезая] без звука, дающего хоть какое-то представление о его судьбе), рейдовая группа, которая пропала, группа связистов, тянувших провод, сметенная пулеметным огнем после того, как была тихо замечена парой разведчиков, — [все они] исчезают без лишней шумихи, отвлекающей [других] людей от понимания того, что те пропали. В битве о них не так много думают; там есть возбуждение, и естественное ожидание расплаты, и удовлетворение от осознания того, что для противоположной стороны делается что-то [подобное]. В траншеях это не так. Жизнь и так отвратительна, и неопрятное месиво, оставленное гранатой в сонном блиндаже, ее не улучшает. Угнетенное состояние легко сменяется страданием и дискомфортом, и когда из ночи в ночь исчезают люди, а другие днем падают под снайперским огнем, тьма ничейной земли вскоре становится чем-то гораздо худшим, чем Дамоклов меч,91 и люди начинают задаваться вопросом, действительно ли Бог на их стороне. В другой части этого эффекта, которая не проявляется в списке потерь, мы смотрим на нашу собственную сторону. Лучший способ поддерживать машину в идеальном рабочем состоянии — это при должном уходе часто запускать ее. Когда эта машина состоит из живых людей, это единственный путь. Это известно даже самому крепкому и грубому старому строевому сержанту, — которого иногда обвиняют в том, что у него на уме только одно. Это общепринятый способ в местах расквартирования и тренировочных лагерях, но в траншеях это еще важнее. [В противном случае] выходит из строя не только машина; но отдельные ее части становятся вялыми, тупыми и апатичными, и весь батальон стóит примерно столько же, сколько бодрствующая рота. Общие термины — мораль и esprit de corps,92 и когда они на высоте, войска непобедимы; когда они в упадке, войска почти бесполезны. И наряду с таким моральным эффектом вы получаете практически единственную реальную и практическую тренировку, которую можно получить в качестве подготовки к большим сражениям. Люди проникаются духом боя, обретают уверенность в себе и видят, на что способны. Это часть того странного процесса, через который бессознательно проходят люди, и который позволяет им убивать других людей, не становясь убийцами. Когда они достигают своего совершенства, солдаты становятся охотниками, они наслаждаются битвой и убивают без ненависти. У такого первобытного человека не было особого шанса проявить себя через весь цивилизованный лоск под ужасающим артиллерийским огнем горячо оспариваемых участков фронта, где обе стороны цеплялись за сильно укрепленные позиции и обстреливали друг друга в обоих направлениях, ночью и днем, на протяжении недели или больше, зачастую под дождем, с людьми, выпотрошенными и разорванными на куски, в то время как другие не могли ничего сделать, кроме как съежиться в грязи и ждать своей очереди. Это было просто бесчеловечно, и уж конечно, не менее ужасно как для первобытного человека, так и[91]

для цивилизованного. Но когда они собирались вместе и у них действительно появлялся шанс сразиться, в них было заметно меньше ненависти или мстительности. Ненависть — это медленное, расчетливое, хладнокровное дело. В бою на него не было времени. Вы часто слышите о нем, когда объясняют ощущения и чувства солдата; я сам пользовал его. Но в бою она исчезает. В другом месте я уже рассказывал, как впервые стал снайпером после того, как увидел, как немцы расстреляли наших санитаров, Чарли Вендта и остальных. Мне пришлось только и думать об этом, но даже тогда я не испытывал к к врагу такой ненависти, как мне хотелось бы думать. Моя ненависть измерялась интенсивностью множества других эмоций, которые были вызваны этим нечеловеческим убийством. Но уверяю вас, что, когда я был с винтовкой, основным чувством было острое удовлетворение и возбуждение того же рода, которые хорошо известны охотнику. Вот это и есть [боевой] дух. Вот что превращает [людей] в хороших стрелков и в хороших солдат. И это тот дух, который взращивается работой на ничейной земле. (Под работой я имею в виду не каторжный труд, вроде рытья земли, чтобы перекинуть линию фронта через выступ неудобного холма; я имею в виду ведение войны. Что касается других вещей, то полагаю, пришло время, чтобы какой-то умник занялся и изобрел портативную, не разборную, всегда дезинфицируемую, водонепроницаемую траншейную систему). Даже те люди, которые были предрасположены оставить все в покое и позволить кому-то другому бегать вокруг, полюбили разведку, патрулирование и рейды в траншеи, как только они их однажды распробовали. И знаю, что в последние недели моего пребывания во Франции я был немного разочарован, потому что не мог всегда находиться на фронте, где был непосредственный контакт с одной из противоположных сторон, необходимых для ведения войны. Пару раз мне удавалось оказываться на каждом новом участке фронта и видеть, как обстоят дела. И дела всегда обстояли лучше всего, когда я приходил туда прямо перед утренним подъемом, и находил всех бодрствующими, и знал, что где-то было какое-то воодушевление, — хотя, возможно, мог ничего и не слышать, и видеть только несколько огней с тех пор, как покинул свой блиндаж. Часовые забывали, что им чертовски надоело стоять и смотреть в никуда, и они были рады избавиться от искушения уснуть. Где бы это не происходило, траншейная война была лучше всего тогда, когда это была война. Я всегда чувствовал себя лучше — и думаю, что так было со всеми остальными — когда в воздухе витало воодушевление. Многие люди были рады отправиться в патрулирование. Дело было не в том, что они были безрассудны или отчаянны, а просто в том, что они предпочитали действие острому и неумолимому дискомфорту. Патрулирование было, конечно, специфической обязанностью отдела разведки, и когда основная задача патруля состояла в том, чтобы дополнить работу наблюдения, необходимо было использовать людей из этого отдела. В других случаях было целесообразно — а зачастую и необходимо — использовать людей из взвода. Эти люди должны были из первых рук знать местность, лежащую перед ними, и это был лучший способ подготовить их к рейдам. Мудрый офицер разведки знал людей на передовой и проверял у командира взвода, кто из них оказался наиболее полезным и способным выполнять любые обязанности на ничейной земле. Затем, в последний момент, он мог превратить свою собственную небольшую партию по поиску информации в ту, которая отправлялась на поиски неожиданного и скорее надеялась, что это произойдет. И он

мог чувствовать себя уверенно, доверив неожиданное рукам взводного сержанта в те часы, когда ничейная земля не была прикрыта его собственными разведчиками. Думаю, что именно такая организация была ответственна за бóльшую часть того бизнеса “молчаливой смерти”, благодаря которому канадцы приобрели определенную репутацию. Не существует ни единой причины в мире, по которой патруль, вышедший посмотреть за проволочное заграждение или защитить от внезапного налета, не должен был бы застать врасплох вражеский патруль, если это можно было сделать аккуратно. Это как раз то, что приветствовал часовой на передовой. Когда шел рейд, все, конечно, были настороже; но регулярных выходов было немного, и разведывательные партии часто уходили и приходили без его ведома, более того, его предупреждали о том, что одна из них уже выходит. Партия могла отсутствовать часами, и он мог выбросить ее из головы, но не забывал дважды посмотреть и послушать пароль, прежде чем выстрелить в то маленькое волнение на проволочном заборе. Это однообразное занятие, когда ничего никогда не происходит; и есть постоянное искушение дать отдых закопчённым, покрытым гарью, глазам. Но когда некий дух овладевает взводом, когда нужный сержант возвращается из отпуска, когда Смит, ушедший в прошлый раз с искалеченной ногой, возвращается к делу, и старая комбинация работает, можно ожидать, что все наладится, и земля безумцев, лежащая перед ним, стóит того, чтобы на нее глянуть. Это [дело] тем более волнующе, что зачастую оно находится как раз на границе превышения полномочий. Патруль, на который возложена особая обязанность сообщать о передвижении ранее замеченной вражеской партии, чтобы проверить, является ли это ночной рутиной, может с таким же успехом вернуться однажды ночью, чтобы сообщить о неизбежном столкновении, — к которому он был достаточно хорошо подготовлен, вплоть до выбора места боя. Меня с самого начала интересовала такая работа, но тогда у нас и без нее было полно забот. Но она стала действительно необходима (ее боевая часть) в течение следующей зимы, когда война окончательно свелась к скучному траншейному сидению. Бóльшую часть времени я сидел позади траншей, но старался вставать как можно чаще — иногда по делам — и начинал ценить тонизирующие свойства небольшого ночного возбуждения. Единственные утра, которые стоит помнить, — это те, когда что-то происходит или уже произошло. Приятно было войти в траншею, где в воздухе витало возбуждение, — в первом же часовом, к которому ты подходил, почувствовать что-то вроде вопросительного знака в темноте, как это произошло однажды утром со мной. Он хотел знать, из-за чего весь этот шум, и любой проходящий [человек] в тот час мог быть источником информации. (Солдат всегда смотрит в тыл, чтобы узнать, что происходит, и лучше информирован на постое, чем в окопах). Обычно два часовых работают вместе, стоя по очереди у бруствера. Свободный дремлет на стрелковой ступеньке или с несчастным видом ворочается в нише, пытаясь поддерживать циркуляцию крови. Он рад почти всему, что движется, что можно увидеть или услышать, — прислушиваться к чему-то, что никогда не приходит, и смотреть, когда так темно, что ничего не видно, становится утомительно. Так что за звуком крысы, бегущей по дощатому настилу, вероятно, будут следить с интересом. Однако пистолетный выстрел на ничейной земле, или разрыв гранаты, или приглушенный шум ударов, ругательств и восклицаний, подобно шуму приятной драки в переулке, приводят его к брустверу рядом с товарищем. У них есть удобное место, с которого они не могут ничего видеть, а могут только стро[83]

ить предположения, и очень важно, что наши войска всегда соответствовали этими предположениям; они никогда не сомневались в исходе и не боялись за безопасность наших патрулей. Через минуту или две тишина восстанавливается, и они могут только ждать, чтобы узнать результат — возможно, во время утреннего подъема. Именно в этот момент я вышел из хода сообщения и столкнулся с человеком, стоявшим на углу первого траверса.[93] — Не могли бы вы сказать нам, из-за чего весь этот шум, сэр? Я не мог, — я не заметил ничего особенного с тех пор, как покинул расположение пулеметного расчета сразу за траншеей поддержки, где останавливался минут на пятнадцать. — Ну, думаю, мы узнаем через минуту, сэр, если они вернутся тем же путем. Они вышли прямо там, вдоль маленького овражка под проволокой. Не могу себе представить, что они сделали. Сначала одна или две [гранаты] Миллза,94 совсем близко друг от друга; потом что-то, похожее на фугаску, но это точно был не снаряд. После большого взрыва мы ничего не слышали, хотя он был не более чем в ста двадцати пяти ярдах. Мы поднялись в нишу, поближе к часовому. Я спросил, не там ли их офицер разведки, и мне ответили, что нет. Это были взводный сержант и трое солдат. — Тише, — сказал человек у бруствера, обращаясь скорее к самому себе. Другой человек быстро поднялся на стрелковую ступеньку, стараясь не поднимать глаз, стараясь, чтобы ближайшие предметы выделялись на фоне того, что являлось небом. Все закрыл обычный земной туман, [в котором] человек, который не издавал бы ни звука и передвигаясь по-пластунски, мог бы подобраться к нам ближе чем на пятнадцать футов. Мне показалось, что я услышал слабый скрип проволоки и легкий шорох, но тридцать секунд спустя не смог бы поклясться в этом. Но через две минуты мы услышали звуки движения. Винтовки были тихо наведены в том направлении, и голосом, достаточно твердым, но не более громким, чем считалось необходимым, часовой потребовал подтверждений. Мне было интересно снова наблюдать то, что я часто замечал в этом [обмене] паролем и отзывом на передовой, где опасность — это вероятность, а не просто вымысел, как это обычно бывает за пределами места боев. Во-первых, нежелание прибегать к формальности пароля и условного отзыва. Во-вторых, у часового есть склонность ждать, пока он не увидит достаточно хорошо, чтобы что-то предпринять в случае неудовлетворительного ответа. Мужчина не любит выдавать себя или выглядеть глупо, запрашивая пароль у любого шороха. Он хочет окликнуть что-то, во что в следующее мгновение сможет выстрелить. В данном случае оклик должен был исходить от часового справа. Шум с той стороны был ближе, хотя и направлялся в нашу сторону. Могу себе представить, как этот человек в тот момент ждал, пока не увидит башку, в которую можно было бы всадить пулю. Это прекрасно, для быстрых и определенных результатов; но это не тот способ, чтобы вовремя предупредить всех и удержать вражеские гранаты — и рейдовую партию — вне траншеи. Очень яркий свет

все покажет; но его использование является плохой практикой — практикой “фрицев” — особенно когда вы знаете, что вышел один из ваших собственных патрулей. Это может вызвать пулеметную очередь. Ответом на наш оклик было: — Ай, Робинсон, заткнись, у меня есть для тебя сувенир, — и в темноте замелькали неясные очертания четырех человек, спешивших к траншее. Первый, перелезая через бруствер, уронил что-то в нишу. — Вот ты где, — произнес он. Теперь я позабыл, звали ли того человека Робинсон или нет. Что я запомнил, так это то, что второй часовой поднял предмет, и мы осмотрели — в основном на ощупь — новую версию старой доброй булавы, о которой я, в этой войне скрытых врагов и дальнобойных винтовок, даже не думал. Она выглядела смертельно опасной для работы вблизи, и мне это не нравилось. Насколько я понимаю, впервые они были обнаружены во владении некоторых австрийских войск (хотя до нас тут были немцы), и что позже они стали довольно многочисленными. Крайний человек, забравшийся в траншею, потянулся за диковинкой. — Давай посмотрим на эту чертову штуку, — произнес он. Он был сержантом. Я заметил на нижней части его рукава маленькие шевроны, указывавшие на то, что он находится тут с самого начала [боев]. Он рассудительно взвесил “булаву”, затем вернул ее. Когда я взял ее, он взглянул на меня, без сомнения догадавшись по рукаву моего плаща, что я офицер. — Что вы об этом думаете, сэр? — Довольно грубо, — произнес я. — Слишком медленно и неуверенно в темноте, сэр? Я оставлю себе свой “Кольт”, а если окажусь слишком близко, то в дело вступит нож. Затем, повернувшись к остальным, он сказал: — Сражаемся до конца, ребята, но не шумите так, чтобы мог услышать часовой. Не забывай о своем деле, Робинсон. И исчез в ходе сообщения, по которому я пришел. (Вскоре он вернулся в сопровождении командира взвода, пайка с ромом и приказом быть на посту в полной готовности). Остальные тем временем извлекали другие боевые трофеи, включая несколько “Люгеров”. Потом они вспомнили, что был бой. Часовой хотел получить объяснение того странного взрыва, и это добавило еще один новый штрих, не менее интересный, чем “булава”. — Что, черт возьми, ребята, вы там делали? — спросил часовой. — Я не знал, что вы взяли с собой какую-то артиллерию! — Разве это не был адский шум? — ответил один из них. — Ты когда-нибудь слышал, чтобы “картофелемялки”95 собирали в кучу? — он продолжил обращаться ко всем и каждому из нас, но уже серьезно. — Я не знаю, что произошло, но это звучало так, как будто взорвался сразу целый ящик. Мы бросили четыре “Миллза”, и все это проклятое место взорвалось.[95]

— Они, должно быть, услышали щелчок наших [гранатных] чек, — сказал другой, который уже некоторое время взволнованно пересказывал разрозненные фрагменты боя, — Нас разделяло не более двадцати футов. Они прошли прямо у нас под носом, и даже не поняли, что произошло. Я понял, что он был сравнительно новым человеком. Он и раньше бывал в патрулях, но сейчас впервые ему довелось сражаться в темноте. Легко было заметить, что траншейная война внезапно вызвала у него новый и очень решительный интерес. Он все еще был переполнен возбуждением. — Не знаю об этом, — сказал первый оратор. — Возможно, они увидели нас и немного попридержали свои [гранаты], чтобы мы не могли отбросить их назад. Но не думаю, что они нас заметили. Во всяком случае, они их так никогда и не бросили, и сейчас уже не смогут вам об этом сказать; то место разрушено. — О, черт возьми, — произнес Робинсон. — Что там случилось — если что-нибудь было? По сути, именно так была рассказана эта история. Но прежде чем мы вернемся и начнем с самого начала, мы могли бы также сказать несколько слов о правдоподобности теории, объясняющей взрыв. Если вы никогда не видели гранату“картофелемялку”, я могу вам сказать, что они на самом деле по своему внешнему виду очень похожи на картофелемялку. Вся эта штука имеет около шестнадцати дюймов в длину. Рабочий конец представляет собой металлическую оболочку из тонкого листа длиной около четырех дюймов, наполненную T.N.T.[96] Граната Миллза, приземлившаяся прямо на кучу таких штуковин и взорвавшаяся, вполне может привести к их взрыву. Такая рейдовая партия, как та немецкая, вполне естественно могла положить несколько гранат вместе, пока они отдыхали — не подозревая о какой-либо опасности — в воронке от снаряда. Человеку, хорошо ими нагруженному, некоторые из них вполне могут показаться неудобными, когда он сядет или прислонится к стенке воронки от снаряда, потому что они крепятся к поясу и болтаются на бедрах, как хвосты пушных зверей, на которых нападают определенные дикари в своей более официальной одежде. Если некоторые из них снять, сложить вместе в сухом и чистом месте, в котором нет проволоки и нет воды, в готовности к тому, чтобы их снова подобрать в темноте, то у нас была бы полностью готовая мина. Речь идет о ситуации, которая прояснялась, пока один и второй человек, по существу, рассказывали свою историю следующим образом: — Ну, они сели в воронку от снаряда прямо у нас под носом, чтобы потолковать. Мы не могли двигаться, поэтому нам пришлось закидать их гранатами, если мы хотели вернуться домой к рассвету. Не знаю, ждали ли они остальную часть армии или просто придумывали историю о том, как наткнулись на вражеские патрули, которые помешали им выполнить свою грязную работу. — Как ты позволил им держать свое совещание у тебя под носом? — Вот для чего мы там были — для получения информации, — сказал остроумный участник вечеринки. Но Робинсона было не превзойти: — Я полагаю, вы послали им приглашение выйти и все обсудить! — О, мы были внутри их проволочного заграждения, проверили их часовых и так далее, вышли и ждали, чтобы посмотреть, что сможем разглядеть, когда тут появился

этот отряд головорезов. Мы были в воронке от снаряда прямо рядом с тем длинным оврагом. Они вышли на дело и продвигались вперед, пока не оказались справа напротив нас. Затем они остановились и склонили головы друг к другу. Мы могли видеть “картофелемялки”, подвешенные к их поясам. Казалось, они не понимали, в чем дело. Они пришли со стороны наших позиций, справа, и не могли принять решение. Через минуту наблюдатель напротив очнулся и выпустил сигнальную ракету, и мы увидели, что им нужно побриться. Пока она горела, они все попадали в воронку, ту, которая рядом с нашей. Мы немного подождали. Похоже, времени было предостаточно. Их было восемь, мы сосчитали их, когда они стояли. Они точно находились в пределах дальности броска. Мы держали свои гранаты до тех пор, пока они не были готовы взорваться в наших руках, потом бросили их, и эта мина взорвалась, а мы вышли и подобрали их пистолеты. Нам бы никогда не удалось их найти, если бы “фрицы” не занялись делом и не выпустили ту кучу сигнальных ракет. Вам не нужно беспокоиться ни о каких раненых. Это, на мой взгляд, прекрасный способ для патруля. Прежде чем мы зайдем слишком далеко в этом патрулировании и окажемся слишком заняты настоящими боями, полагаю, мне лучше рассказать вам о том деле с флагом, в котором я участвовал; хотя на самом деле в то время в нем было не так уж много интересного. В любом случае, я немного вернусь к своей истории и расскажу, как это произошло. Напротив нашей передовой линии (около правого фланга нашего участка и чуть левее дороги на Фоормезееле), немцы установили что-то вроде флага. Его история восходит к первым дням войны; похоже, они забрали его у кого-то другого, кто, в свою очередь, украл его в первый раз у кого-то еще. Как раз там, где эта штука действительно возникла, была своего рода неразбериха, но идея была такова: “Вот он, флаг, подойди и возьми его, если сможешь”. Это была темно-синяя штука с каким-то ромбовидным рисунком в центре, и она уже привела к двум или трем ожесточенным дневным схваткам. С позиции нашего “Снайперского амбара” мы могли видеть ее очень хорошо, и я часто лениво размышлял, стоит ли за ней охотиться. Однажды ночью, — это было девятого ноября 1915 года, — я решил отправиться туда один и попытаться найти новую пулеметную позицию, которую, как мы были уверены, “фрицы” соорудили прямо напротив нашего правого фланга. По нашим наблюдениям, мы были уверены в том, что он строят что-то в этом роде, поскольку видели, как люди сносили в то место бревна и другие материалы. Это была темная, мрачная, дождливая ночь, похожая на ту, в какую Джордж Паудаш просунул голову в блиндаж и объявил: “Война откладывается из-за дождя”. В то время я не пил, вернее, не пил совсем, но чувствовал потребность в небольшой порции “голландского мужества”,97 поэтому, чтобы немного укрепить нервы, я убедил сержанта Харви дать мне пару хороших порций рома — по-моему, их было даже три — а затем перелез через бруствер. Отсюда до того места, куда я хотел попасть, было всего около семидесяти ярдов по прямой. Пробраться через нашу проволоку оказалось достаточно легко, так как для этой цели у нас были оставлены несколько небольших проходов, поэтому я вскоре там пролез, а затем пополз вдоль обочины старой дороги,[97]

где неглубокая канава позволяла нормально укрыться. В одном месте в той канаве лежало тело солдата, и, попытавшись откатить его в сторону, я открутил ему одну ногу — именно здесь та дополнительная порция рома оказалась как нельзя кстати. После того я прополз мимо мертвеца и медленно пробрался к немецкому [проволочному] забору, но потребовалось много времени и много ползания вдоль заграждения, прежде чем я смог найти щель, через которую смог бы протиснуться. Наконец-то я все-таки пробрался и достиг [вражеского] бруствера. Все было спокойно; очевидно, немцы тоже были довольны тем, что отложили войну до тех пор, пока не улучшится погода. Наконец мне удалось обнаружить их новую пулеметную позицию, и, чтобы четко ее обозначить, я использовал страницу из “Arms and the Man”, — нашего старого журнала о стрельбе, который позже станет [называться] “The American Rifleman”. Этот журнал присылали прямо мне, и у меня был экземпляр, сложенный в моем плаще. Поэтому, прикрепив тот лист бумаги прямо под амбразурой, где он был бы хорошо виден с наших позиций, я начал прокладывать себе обратный путь. Только тогда я подумал об этом флаге. Он стоял примерно в ста ярдах дальше вдоль немецкой траншеи от того места, где я тогда находился. “Пока мне удалось пробраться внутрь их проволоки, — сказал я себе, — почему бы не отправиться за этой чертовой штукой и не забрать ее обратно?” Наш офицер-пулеметчик, лейтенант Уайт, и офицер-разведчик только что обсуждали в моем присутствии вопрос о том, как подойти и заполучить этот флаг, и какие бы угрызения совести у меня ни возникали по поводу того, что я испортил им веселье, они были эффективно рассеяны действием тех глотков рома. Поэтому в конце концов я решил, что будет правильно и верно проскользнуть туда и забрать его. Нужно было просто тихо и осторожно проползти по внешней стороне немецкого бруствера. Там находилось много жестяных банок и мусора, которого следовало избегать, но через непродолжительное время я подобрался к их флагу; он был установлен прямо посреди того места, которое мы называли “растяжкой”, то есть проволокой, натянутой на колья, которые были вбиты почти до земли, [и эта] проволока (колючая, конечно) торчала примерно на высоте щиколотки. Неприятные вещи, чтобы через них можно было нормально пройти. Флагшток был прочно воткнут в землю и дополнительно усилен несколькими растяжками, которые были закреплены на земле. Мне удалось отстегнуть эти проволоки, а затем вытащить шток из земли. Наверное, я что-то упустил из виду — какую-то проволоку, соединенную с сигнализацией в их траншее, или, возможно, с “предустановленной” винтовкой или двумя. Во всяком случае, раздалась пара винтовочных выстрелов, и пули пролетели неприятно близко [от меня]. Я думаю, что одна из них ударила по палке, на которой был закреплен флаг, и у меня на руке появилось два довольно серьезных пореза, подозрительно похожих на следы от пуль. Кто-то в немецкой траншее выпустил сигнальную ракету, и некоторое время стрекотал пулемет, но я лежал неподвижно, и через несколько минут волнение улеглось, и я направился домой. До этого времени я по-настоящему не замечал рома, который принял перед тем, как отправиться в путь; но примерно в тот момент он начал действовать. “Черт возьми, — сказал я себе, — что толку валять дурака; почему бы просто не встать и не пойти обратно?” Что я и проделал. Хотите верьте, хотите нет, но, как сказал Рипли, я вернулся к нашей проволоке так же небрежно, как сегодня шел бы по улице. Однако, добравшись до нее, я обнаружил, что пропустил проход, через который вышел, поэтому принялся ругать всех в целом за то, что меня заперли. (Тот ром, несо[88]

мненно, оказался забористым). Прошло всего несколько мгновений, пока кто-то не перелез через наш бруствер и не показал мне дорогу домой. Полагаю, это был лейтенант Бауэрбэнк. Знаю, что выставил себя совершеннейшим ослом; но они были очень снисходительны ко мне, и я спустился туда, где у лейтенанта Уайта находился его блиндаж, и отдал ему флаг с просьбой передать его полковнику. Вот и вся история. Позже мне даже дали за это медаль. Бумага, которую я прикрепил прямо под амбразурой пулеметной точки, позволила нам точно определить ее местоположение на карте, и несколько дней спустя наша артиллерия вывела ее из строя. На следующее утро, когда “фриц” обнаружил, что его флаг пропал, он начал нас обстреливать. Тогда мы сочли это серьезным, так как у нас было несколько убитых и раненых. Несколько месяцев спустя мы назвали бы это легким обстрелом. В тот вечер, когда я стоял в нише прямо за своим блиндажом вместе с несколькими другими, включая Сэма Комиго, они отправили множество винтовочных гранат. Вы когданибудь слышали одну из этих “птиц” в полете? Они издают звук, совсем как маленькая собачка, получившая быстрый пинок. Не могу передать это словами, но если вы когданибудь слышали маленького малыша, бегущего по улице и визжащего на каждом шагу — что ж, вот это оно и есть. Это относится, конечно, только к гранате старой форме, с шомпольным хвостом.[98] У более поздних образцов звук совершенно другой. При дневном свете увернуться от “визгунов” не составляло труда; они заявляли о себе заблаговременно и были хорошо видны, но ночью приходилось рисковать. К несчастью, один из них упал прямо в нашу нишу. Теперь этими дьявольскими штуками стреляют от земли вверх; то есть они взрываются при ударе, и, поскольку это обычно происходит на уровне земли, осколки, наносящие урон, всегда направлены вверх. Сэм находился в правом конце ниши, и именно туда упала граната. Некоторые из остальных получили несущественные царапины на ногах (эти обмотки — отличная защита), но Сэма, очевидно, сильно задело. Он схватился за живот — а был он крупным, толстым парнем — и проворчал: “Похоже, они меня достали”, — после сел на ящик с боеприпасами и умер почти мгновенно. Один из маленьких осколков вошел в его брюшную полость и прошел вверх к сердцу. Он, вместе со своим братом, — как и еще одна пара братьев, Паудашей в нашем батальоне — принадлежали к чистокровным индейцам из племени чиппева — и были одними из лучших солдат в подразделении. Он был похоронен на нашем маленьком кладбище в “Риджвуде” — рядом с лейтенантом Уайлгрессом, первым из наших офицеров, принесшим высшую жертву. В то время по этому поводу я чувствовал себя довольно скверно. Я знал, что все эти обстрелы были вызваны кражей флага, но тогда что бы вы сделали? Война есть война. Много раз пехота безжалостно проклинала меня за то, что я использовал пулемет по кажущейся цели. “Нет, нет, — кричали они, — не делай этого. Они будут мстить!” И вот это вот слово: “Они будут мстить”… Что ж, черт возьми, давайте! Какого дьявола мы здесь? Это что, летний пикник? Хотя не думаю, что у меня был личный враг в батальоне — на самом деле я был рад и горд называть их всех своими друзьями,

— тем не менее, невозможно обойти тот факт, что все они, индивидуально и коллективно, ненавидели меня в те времена, когда я думал, что стоит дать “фрицу” дозу яда. Если бы мне позволили идти своим путем, “фрицы” продолжал бы “мстить” на каждом шагу фронта. Для меня это была игра, величайшая игра в мире. Всякий раз, когда они возвращались со своим возмездием, я был так же рад, как школьник, получивший самую высокую оценку из всех возможных. Это было несомненным доказательством того, что я их больно ужалил. Хорошо помню одну ночь. Незадолго до наступления темноты из нашего “Снайперского амбара” мы увидели немецкую батарею, занимавшую позицию в месте под названием “ферма Хиеле” — не более чем в восьмистах ярдах от передовой линии противника. Они всегда держали там артбатарею “свистелок”99 и, очевидно, меняли ее; то есть прибывала новая батарея, чтобы заменить ту, которая находилась там на протяжении некоторого времени. Об этой батарее мы знали все — мы, пулеметчики, — и наша артиллерия тоже; но, похоже, между артиллерией с обеих сторон существовало своего рода “джентльменское соглашение”: оставить друг друга в покое и посмотреть, как весело они могут проводить время с пехотой. Однако, мы, как “Эмма Джис”, не были связаны никаким подобным соглашением. Поэтому, когда я увидел, что приближается та батарея, я немедленно сообщил [о ней] нашим резервным пулеметам в укрытиях в Bois Carré и дал им номер цели. (У нас был нанесен на карту каждый дюйм “Германии”, находившейся в пределах досягаемости, и все, что мне требовалось сделать, это сообщить им номер и время начала стрельбы). Я полагал, что, как только начнет темнеть, весь личный состав выйдет наверх, продолжая работу по установки одной группы орудий, а остальные останутся в укрытиях. Сразу после наступления сумерек мы открыли по ним огонь из четырех пулеметов. Задача состояла в том, чтобы отстрелять по полной ленте, а затем, дав оружию немного остыть, вести периодический огонь всю ночь. Позаботившись обо всем этом и оставшись до тех пор, пока не начала отстреливаться первая лента, я спустился к передовой траншее, где у нас в хороших местах были расположены другие пулеметы для целей обороны. У меня было предчувствие, что мы что-нибудь придумаем, и я ждал, чтобы убедиться, что ребята там и готовы к делу. Я сделал обход и объяснил им суть дела, оставшись на левом фланге нашей линии, где находился крайний пулемет, и разговаривал с майором Джонсом, когда совершенно внезапно стали прилетать снаряды. Так вот, “фриц” не очень любил ночную стрельбу — на самом деле редко делал это, если только не в качестве подготовки к атаке, — и когда начали прилетать снаряды, всем было приказано быть наготове. Все столпились в нишах, в готовности вскочить на стрелковую ступеньку, как только огневой вал будет перенесен. Снаряды сорвали верхнюю часть бруствера и разрывались вокруг. Мы с майором стояли на открытом пространстве и на некотором расстоянии за бруствером, когда между нашими головами просвистела шрапнельная “свистелка” — нас разделяло не более двух футов — разорвавшаяся в блиндаже повара, который, к счастью, в то время был незанят. О, конечно, — мы переместились в другое место. Конечно, я знал, в чем дело, и был очень доволен собой и теми меткими стрелками, которые стояли за пулеметами; но остальные, пехота, ничего не зная о обстреле,[99]

который мы устроили этим батареям, находились в блаженном неведении. Все, что они знали, это то, что, когда враг устраивает ночью такое представление, это обычно означает дело. Насколько я мог судить, в ту ночь у нас не пострадал ни один человек, и я всегда считал, что это того стóило. Несомненно, мы нанесли определенный урон немцам, и то, что нас подняли по тревоге, было хорошей тренировкой для наших войск. Так прошли первые зимние месяцы. Бóльшую часть времени я стрелял из снайперской винтовки, но каждый день обходил пулеметы, просто чтобы посмотреть, как идут дела. Шел обычный обстрел, и из-за этого мы каждый день теряли людей, также как и из-за различных видов траншейных минометных снарядов и винтовочных гранат. Время от времени от винтовочного и пулеметного огня погибал человек, особенно среди связистов, которым приходилось выходить и чинить обрывы на линии. Наше положение на выступе было таково, что пули с большой дистанции могли попасть нам во фланг и даже в тыл, и таким образом был ранен не один человек. При строительстве наших траншей мы должны были учитывать такой анфиладный огонь и через частые интервалы обустраивать верхние траверсы. Они были спланированы исходя из теоретической траектории немецких пуль, на дальностях, с которых мы могли ожидать обстрела, но при этом не принимался во внимание тот факт, что пуля могла прилететь с расстояния примерно в две мили, — что иногда и случалось. Однажды я разговаривал с капралом Джонсоном, стоя прямо под одним из этих арочных проходов, — по-видимому, в самом безопасном месте, какое только можно было найти, когда пуля попала ему в щеку и вышла через шею. Должно быть, она задела яремную вену (или сонную артерию), но вскоре он был спасен. У врага были такие же защитные траверсы, и я часто жалел, что у меня нет патронов с малой начальной скоростью для небольших дистанций — что-то вроде наших караульных патронов с уменьшенными зарядами, используемых для стрельбы в тире, — чтобы я мог сделать несколько выстрелов в его траншею. На самом деле, я приложил усилия, чтобы наш оружейник снарядил кое-что из такого рода вещей, но так и не предпринял никаких действий по этому поводу. Я также предложил, чтобы нам выдали несколько дробовиков — или обрезов — и зарядов картечи, но британское начальство с ужасом отвергло это предложение, сообщив, что это неспортивно, или что-то в этом роде. Можете ли вы себе это представить — неспортивно против врага, который нарушил все правила ведения цивилизованной войны, как на суше, так и на море? Меня не производили в сержанты примерно до Рождества, но по той или иной причине мне была предоставлена полная свобода действий, которую я хотел, — ходить, куда мне заблагорассудится, и делать то, что мне нравится. Все, что я особенно хотел сделать в то время, — это оставаться на вершине достаточно долго, чтобы покончить примерно с сотней немцев. Единственный раз, когда я оказался вдали от линии фронта (то есть вне зоны активного обстрела), было 25-го ноября 1915 года, когда я отправился в Байёль, чтобы посетить могилу Чарли Вендта, после чего незадолго до рассвета уехал и вернулся на линию фронта вскоре после наступления темноты в тот же день. Находясь в Байеле, я впервые за несколько месяцев поел в доме. В отеле “Фокон” я хорошо поужинал, и, вспомнив, что это был последний четверг ноября, а, следовательно, дома был день

Благодарения,100 я сделал все возможное, убедив шеф-повара (подкупленного бутылкой их лучшего вина) достать и приготовить для меня лучшую poulet,101 доступную на рынке. Об индейке не могло быть и речи, но я заставил эту старую курицу послужить ей заменой — и это было совсем не плохо. Как раз в этот момент появилась пара парней из Пятого батальона и помогла мне справиться с ней — иначе я, возможно, не смог бы той ночью добраться “домой”. Грязь. Грязь. ГРЯЗЬ. Это единственное, что я буду помнить всегда, превыше всего остального, — память о той грязи во Фландрии. Мы купались в ней днем и спали в ней ночью. Был один период в сорок два дня, в течение которого я ни разу не разделся. Я мог бы сделать это в один из нерегулярных случаев, когда подразделению разрешали отойти в тыл на постой, но это произошло в то время, когда меня больше интересовала снайперская стрельба, чем ванна, поэтому я решил остаться там, где мог продолжать практиковаться с винтовкой.[100]