Стрелок ушел на войну

Глава 12. Неразорвавшиеся боеприпасы, осечки и заклинившие затворы

Глава 12 Неразорвавшиеся боеприпасы, осечки и заклинившие затворы Этой [книге] не предполагается быть историей войны, а рассказом для стрелков, поэтому нам придется многое пропускать, давая лишь наброски об общих операциях и искать места для “выстрела”. На последних этапах операции у Сент-Элуа у стрелка было мало возможностей. Сама операция, в основном, заключалась в выбамбливании врага из воронок, а затем, на следующий день, быть выбитым огнем артиллерии самому. Все эти незначительные действия происходили ночью, но дни ни в коем случае не были унылыми, поскольку наши позиции все время подвергались постоянным бомбардировкам. Я просто случайно взглянул на календарь. В следующее воскресенье будет Пасха — 20-го апреля. Приятель, сидевший рядом со мной, заметил, что это было самое позднее пасхальное воскресенье. Что ж, помню, как однажды она наступила днем позже — 21-го апреля 1916 года. В то время наша передовая линия представляла собой просто разбросанное множество воронок, примерно там, где располагалась наша настоящая линия фронта до начала битвы. В каждой воронке сидел пулеметный расчет, а иногда и несколько пехотинцев. Поскольку вся местность находилась под непосредственным наблюдением с вражеской позиции, поддерживать связь с этими отдельными постами днем было невозможно, поэтому нам приходилось сменять их ночью. Конечно, враг все об этом знал и регулярно всю ночь обстреливал весь тыловой район пулеметами и “свистелками”, что делало задачу выхода на позицию и отхода с нее очень интересной. В качестве сержанта, моей обязанностью было менять эти посты каждую ночь. Все пространство, по которому мы должны были передвигаться, было буквально сровнено с землей артиллерийским огнем. Я говорю сровнено, хотя это не совсем правильно. С расстояния оно выглядело ровно, но это было одно сплошное поле воронок от снарядов, расположенных очень близко одна к другой, подобно ячейкам в сотах — и даже ближе, так как эти воронки соединялись и накладывались одна на другую. Каждый фут; нет, каждый дюйм этой земли был перевернут, и не по одному разу — и каждая воронка была полна воды. Даже нахождение различных [пулеметных] постов бросало вызов умениям опытного ориентировщика — он мог полагаться только на счисление [своего] пути.[151] Все время, пока мы находились там, шел непрерывный дождь. Ночью никогда нельзя было разглядеть звезды, а компас был бесполезен из-за того, что земля была буквально нашпигована железом и стальными осколками от снарядов. То, что нам вообще удавалось сменять посты, являлось предметом гордости. Даже сами немцы, начиная с места, намного более близкого, чем наше, зачастую терялись и сбивались с пути, выходя к нашим позициям. Однажды ночью к нашей траншее вышел целый их взвод, который был схвачен без сопротивления. И прямо здесь я хочу отметить, что за все это время мы ни разу не потеряли ни одного человека пленным.

Итак, как я начал рассказывать, в ночь на 20-е апреля один из наших отрядов (думаю, под командованием капрала Джонстона) промахнулся мимо своей цели, прошел сквозь линию обороны, и, после долгих поисков, оказался прямо у вала одной из воронок, которая в то время была занята врагом. К тому времени стало светать, и капрал, оценив ситуацию, решил, что единственное, что можно сделать, это окопаться прямо там и ждать до следующей ночи. Именно это они и сделали, оставшись там весь день на расстоянии двадцати футов от немцев — в Пасхальное воскресенье 1916 года. Я хорошо помню это, потому что весь день ходил и искал их. На протяжении дня нашей артиллерии взбрело в голову обстрелять именно ту воронку, что сделало пребывание для ребят еще более интересным. Вскоре после наступления темноты все они благополучно вернулись. Именно на одном из ранних этапов этой битвы мы узнали, что винтовка может быть очень похожа на женщину, и что милая возлюбленная добрачных дней может превратиться в далеко не заслуживающую доверия и ненадежную помощницу в семейной жизни. В первый раз, когда мы были вынуждены отражать решительную атаку, и быстрый непрерывний огонь являлся необходимостью, было обнаружено, что [винтовка] “Росс” не выдерживает такого рода обращение. Хотя она была удивительно точным оружием, она никогда не предназначалась для быстрой и грубой работы. Никогда не забуду это время: однажды ночью, когда “фрицы” попытались стремительно атаковать наши траншеи во время одной из своих многочисленных благотворительных попыток выгнать нас из наших грязных ондатровых нор обратно на возвышенную и сухую местность в нашем тылу, а мы, с характерной извращенностью солдат, отказались уходить, во время небольшого затишья в стрельбе, я услышал громкий голос, — просящий, молящий, увещевающий и, главним образом, проклинающий весь клан Росса. Расследование показало, что это был “Большой Дэн” МакГанн, усердно пытавшийся открыть затвор своей винтовки, используя в качестве средства убеждения большой кусок дерева. На протяжении короткого времени, пока у меня была возможность, я слышал, как он перечисляет каждого члена этой семьи с давних времен — со времен праотцов и до нынешнего поколения, — обозначая всех по имени и числу, вместе с самыми зловещими и оригинальными описаниями, которые я когда-либо имел удовольствие слышать. Это было изумительно, упоительно — просто слышать, как ругается этот человек, — но вскоре мы выяснили, что он делал только то, что хотели бы сделать мы сами, обладай его выдающимися способностями. Затворы заклинивало, и даже сам дьявол не смог бы их открыть. Мы интенсивно тренировались с этой винтовкой “Росс”, как на стрельбище Барьефилд в Канаде, так и в английском Хайте, и нашли ее всецело надежной и точной. Даже в тяжелых испытаниях на скорострельность, где требовалось [делать] пятнадцать выстрелов в минуту, она никогда не подводила. Во время состязания один солдат произвел тридцать три прицельных выстрела (все в цель) за одну минуту, в то время как многие другие [сделали] более двадцати пяти выстрелов. Что касается точности, то по крайней мере до шести сотен ярдов она была равной или превосходила любую винтовку, которая у меня была или из которой я стрелял — не исключая “Спрингфилд”. Я видел целых сорок последовательных попаданий из нее в “яблочко” мишени — в шестидюймовый круг — с расстояния трехсот ярдов, и соответственно хорошие попадания с пяти и шести сотен ярдов. У нас не было регулярных тренировок за пределами

последнего стрельбища, но несколько раз я успешно использовал эту винтовку на стрельбищах на дистанциях до тысячи ярдов и более. Помня обо всем этом, можно понять, что мы пошли в бой с абсолютной уверенностью в своем оружии. Каждый солдат из первоначального состава батальона сделал сотни, а то и тысячи выстрелов, каждый из своей любимой винтовки, и знал, что он может с ней делать. Он также знал, как с ней обращаться, что является еще одной очень важной вещью. Принадлежности для чистки найти было трудно, но, так или иначе, каждый солдат находил какие-то способы, чтобы содержать свою винтовку в исправном состоянии, хотя зачастую это означало укорочение его рубашки на несколько дюймов. Первая жалоба на винтовку “Росс” касалась того, что она была слишком длинной и громоздкой для удовлетворительного использования в узких траншеях или при переползании по открытой местности с редкими укрытиями. С ней было трудно обращаться так, чтобы избежать попадания на глаза противнику, особенно с прикрепленным штыком. Однако, поскольку французский “Лебель” был таким же длинным, а его штык был намного длиннее, этот момент не имел для вышестоящего командования большого значения. Но когда они начали у нас заклинивать и заедать, пришлось признать, что дело серьезное. Чтобы исправить проблему, перепробовали всевозможные штуки, винтовки отправляли в тыл к сержантам-оружейникам, которые расширяли патронники, чтобы патрон сидел внутри не так плотно, и все такое, но все оказалось бесполезно, и окончательное решение состояло в том, чтобы изъять “Росс” из траншей и выдать каждому пехотинцу служебную короткую винтовку “Ли-Энфилд”. В то время и в течение нескольких лет после войны мне казалось, что все эти проблемы были связаны с каким-то фундаментальным дефектом самой винтовки, но после того, как я послушал ветеранов из Первой дивизии, участвовавших в первых сражениях, и не заметивших никаких подобных проблем, я теперь склонен считать, что это могло быть связано с боеприпасами, — по крайней мере, частично. На ранних этапах войны все боеприпасы шли со старых, заслуживающих доверия заводов и арсеналов, и изготавливались в строгом соответствии со стандартными спецификациями. Однако позднее, для поддержания поставок [боеприпасов], возникла необходимость в строительстве и оснащении многих других фабрик, а так как эти учреждения были неизбежно укомплектованы новыми и неквалифицированными рабочими (главным образом женщинами), и их машины, инструменты и измерительные приборы также были изготовлены в спешке, было неудивительным, что бóльшая часть этих боеприпасов не функционировала должным образом. Особенно это было заметно в пулеметах. Некоторые торговые марки не работали вообще, а многие другие были удручающе дефектными, вызывая множество отказов и поломок, часто в крайне критических случаях. Такие марки как “Dominion Cartridge Company” и “Kynock” были в целом надежными. “Winchester” был надежным всегда. Марки “U.M.C.” и “U.S.” были почти так же хороши, — все три последние марки мы высоко ценили. Но был какой-то особенно дрянной материал, поступающий с фабрики на реке Гудзон, какое-то там “Национальное что-то”, который был отвратительным даже для стрельбы из винтовок, а чтобы использовать его в пулемете нечего было и думать. Эта же компания также производиламиллионы таких же дрянных боеприпасов для Армии США, когда они вступили в вой

ну, и многие тысячи этих патронов распространялись еще в течение нескольких лет после войны. Вопрос обеспечения достаточными запасами надежных боеприпасов хорошо известен нашим руководителям, но он должен быть осознан умами тех членов Конгресса, которые занимаются выделением средств. Франкфордский Арсенал может легко произвести все, что нужно нашим войскам в мирное время и, без сомнения, может значительно увеличить объем производства в чрезвычайной ситуации, но в момент объявления войны такой спрос возрастет как минимум раз в пятьдесят. Эта цифра — просто поспешное суждение, основанное на [численности] армии от пяти до шести миллионов человек, но если я и могу что-то пророчить, то в следующей войне с любой первоклассной иностранной державой, в которую вступят Соединенные Штаты, потребуется более десяти миллионов человек. Мы не должны обманываться тем, что так легко вступили в последнюю войну — после того, как три или четыре другие могущественные нации сражались с врагом более двух с половиной лет до временного прекращения военных действий. В следующий раз мы непременно будем подвержены удару первого натиска, и, как всегда, атакующая страна будет лучше подготовлена заранее. Атакующий всегда имеет такое преимущество. Он знает, что он собирается делать, а атакованный может только догадываться [об этом]. Мы снова отклонились от темы, так что давайте вернемся к аргументам, [касающихся] винтовки “Росс” и закончим их. Когда мы узнали об этом конкретном уязвимом месте, то начали быть немного осмотрительнее в отношении ведения скорострельного огня и сумели успешно поработать с ними, пока их не поменяли на “Энфилды”. Однако наши снайперы оставались верны “Россу” на протяжении всей войны из-за ее бóльшей точности и несравненно лучшего прицела. Прежде чем кто-то задаст вопрос, я отвечу: “Нет, я никогда не слышал о том, чтобы затвор ‘Росса’ разрывался или бил солдата в лицо, пока не прошло несколько лет после окончания войны.” Я говорил об этом много раз, возможно, даже ранее в этой же книге. Поскольку мы использовали эти винтовки на протяжении почти двух лет, считаю, что этого просто никогда не было, и что все эти истории, рассказываемые повсеместно в Соединенных Штатах относительно вероятности подобного, основаны на одном или двух отдельных случаях — возможно, из-за неправильно собранного затвора или переснаряженных боеприпасов. Хорошо, идем дальше. Развлечения мы находили, когда и где только могли. На второй день июня 1916 года пулеметный расчет, только что закончивший трудное дежурство, усиливая нижние этажи зданий в городке Дикебуш, занялся собственными небольшими “тактическими маневрами на местности”. Для своих квартир мы выбрали лучшее здание в городе (это был банк) и тщательно укрепили его мешками с песком и кое-где рядом стальных рельс, чтобы чувствовать себя в безопасности. Мы вместе с Джорджем Паудашем начали играть на муниципальной площади, которая находилась сразу за нашим расположением, в “утку на скале”152 когда “фриц” начал нас обстрели[152]

еще бо́льший камень или пень. Один игрок остается возле камня, чтобы его охранять, а другие игроки бросают камни в “утку”, пытаясь сбить ее с платформы. Как только “утка” сбита, все метатели бросаются за камнями. Если до игрока дотронулись перед возвращением на линию броска его же камнем, он становится новым “охранником”. В далеком детстве переводчика одна из разновидностей этой игры называ[151]

вать. Он использовал те самые “восьмидюймовки” — те самые пушки, которые стреляют прямой наводкой и по такой пологой траектории, что у вас никогда нет шанса укрыться[153] — выискивая большую 15-дюймовую гаубицу, установленную на железнодорожной платформе, и работавшей в тот момент с позиции примерно в ста ярдах за нашим расположением. Первые два или три снаряда легли недолетом, и один из них положил многих людей из Девятнадцатого батальона, который располагался через дорогу от нас. Затем несколько снарядов упало в наш “дворик”, заставив большинство новобранцев в испуге укрыться в своих щелях. Тем не менее, мы с Джорджем, умудренные в подобных делах, продолжали свою игру, и вскоре к нам вышли и присоединились другие военнослужащие [пулеметной] команды. Из предыдущего опыта мы знали, что пытаться уклониться от этих штуковин бесполезно. Если одна из них начинала стрелять там, где ты находился, то она тебя накрывала. У этих снарядов, очевидно от морских пушек, взрыватели были замедленного действия, и на нашей передовой линии не было ни блиндажа, ни любого другого места, которое могло бы обеспечить хоть какую-то от них защиту. Мы продолжили игру, и, как я уже сказал, к нам присоединились другие. Игра была в самом разгаре, когда пришел приказ собираться и выдвигаться на север. Это был день большого внезапного наступления на позиции “Пэтс” и Конных стрелков — 2-го июня 1916 года. “Фрицы” перехитрили Третью дивизию и просто выбили эти два батальона с их позиции, которая простиралась примерно от деревни Хоге на юг к высоте 60. В течение того короткого времени, что она продолжалась, это была такая жаркая битва, какую когда-либо только случалось провернуть. Немцам удалось прорваться через наши позиции и углубиться на расстояние около семисот ярдов, почти уничтожив два упомянутых формирования. Для “Пэтс” это стало вторым разом, так как они уже теряли почти весь свой состав в предыдущем случае. Обе части доблестно сражались, но были просто сокрушены, сначала чудовищной концентрацией артиллерийского огня, а затем мощной пехотной атакой. Мы не вступали в бой до ночи, а затем вышли только в качестве поддержки — просто чтобы удержаться на нашей линии G.H.Q., где атака была остановлена. Там было мало возможностей для любой реальной работы с винтовкой. Те из пехоты, кто участвовал в бою, сражались на таком близком расстоянии, что вместо винтовки лучше подошел бы дробовик. Когда вы вступаете в такого рода бои, не имеет значения, какое у вас оружие — если только у вас есть стойкость. И, позвольте мне сказать вам, что чтобы показать зубы, когда дело доходит до реального противостояния, вам нужно только это (или она — как правильно сказать?). Чтобы восстановить позиции, утраченные 2-го июня, нам потребовалось немного времени. Мы вышли напротив высоты 60 и “Оврага”, и хорошо укрепились, в то время как командование собрало достаточное количество новых батарей, чтобы застраховаться от повторения того, что случилось во время битвы у Сент-Элуа. Им было предписано иметь тысячу орудий против тысячи ярдов вражеской оборонительной позилась “игрой в пекаря”.

ции, и многие из этих орудий имели калибр в двенадцать и пятнадцать дюймов. И вот скажите, не отплатили ли они “фрицу” той же монетой? В течение долгих, утомительных месяцев мы искали и молились именно об этом, и хочу сказать, что это сражение (в котором я участвовал в качестве сержанта, хотя несколько недель назад меня повысили до первого лейтенанта, но я еще не знал об этом) было самым приятным из тех, в которых я когда-либо принимал участие. О, когда все эти орудия открыли огонь, — наши орудия, заметьте, — какой это было музыкой для наших ушей. Так долго мы терпели подавляющий вес немецкого металла, и теперь в этом отношении мы впервые взяли над ними верх. Это было забавно — даже если мы все еще получали все, что было у врага, и несли тяжелые потери, то само только осознание того, что мы их перестреляли, казалось, взволновало всех. Атака прошла подобно горячему ножу сквозь масло. Все утраченные позиции были возвращены, [взяли] даже больше, чем утраченные — и закреплены. Наш батальон сильно пострадал от действий тяжелого траншейного миномета, который был укрыт в выемке железнодорожной линии, ниже высоты 60. Это было самое ужасное, что я когда-либо испытывал. Даже в более поздних и более крупных битвах южнее я никогда не сталкивался ни с чем по поражающим свойствам, что сравнялось бы с этим. Он стрелял обычной консервной банкой, наполненной 160 фунтами взрывчатого вещества — вероятно, T.N.T. (У нас оказалась та, что не взорвалась, так что мы выяснили об этом все). Воздействие этих проклятых штук был хуже, чем у любого снаряда. Даже большие австрийские одиннадцатидюймовые гаубицы или морские орудия подобного калибра не могли производить такое опустошение. Так как они вылетали из этой выемки менее чем в ста ярдах от нашей передовой линии и падали почти вертикально вниз, наш бруствер не обеспечивал никакой защиты. На левом фланге участка нашей позиции, где эта штука действовала, находился наш пулемет, и мне сказали, что весь расчет с целым пехотным взводом были уничтожены. Мне пришлось проверить это. У нас в резерве был пулеметный расчет, который выслали туда, и после быстрой проверки других пулеметов вдоль линии обороны, я отправился туда сам. Бушар, конечно, последовал со мной. Этот парень следовал за мной повсюду, как моя тень. Как только мы отправились в путь, по всему нашему участку начался особенно интенсивный обстрел, один крупный снаряд угодил прямо в верхнюю часть одного из блиндажей нашего связиста, убив его обитателей и серьезно ранив капитана Колдуэлла, стоявшего у входа, и, полагаю, диктовавшего сообщение. Мы с Бу пошли дальше, пока мы не достигли “конечного рубежа” — то есть конкретного места, откуда командиры отзывали всех людей, пока не утихнет тяжелый обстрел. Всех, кроме пулеметного расчета; они все еще были где-то там. Также там находился полковник Хьюз с парой офицеров штаба. (Положитесь на этого человека, он всегда был там, где возникали трудности). Я объяснил ему, что нам необходимо пройти к пулемету в конце передовой линии, и мы отправились дальше, пожелав часовым того же, чего они пожелали нам, что-то вроде: “Надеюсь, вам снесут головы,” — приправленным несколькими удачными, но не пригодными для печати определениями, тогда принятыми повсеместно. За этим местом был абсолютный хаос. Этот смертоносный миномет или, как его называли немцы, minnenwerfer, полностью все разрушил. Наш бруствер был почти уничтожен, и бóльшую часть пути нам пришлось проползти, но вскоре мы достигли старой пулеметной позиции, прямо на насыпи участка железной дороги возле выемки,

и прямо напротив высоты 60. Пулеметный расчет все еще находился на месте, но поскольку там почти не было укрытий, и стрелять было не во что, я отослал их обратно за пределы участка непосредственного обстрела, оставшись там с Бушаром, просто чтобы присматривать за всем и вызвать расчет, если возникнет такая необходимость, — то есть, если враг предпримет попытку атаки. Мертвые были повсюду. Симпсона из первоначального состава пулеметного расчета положили на стрелковую ступеньку, накрыв прорезиненой тканью. Голова его лежала позади, у входа в ход сообщения, обе простреленные ноги оторваны — конечно, мертвый. Других невозможно было опознать. Повсюду валялись тела и их части, в основном изуродованные до неузнаваемости. Некоторое время я бродил вокруг и пытался, с помощью их личных жетонов, узнать их имена. Я обнаружил несколько, но во многих случаях уничтожение было настолько полным, что не осталось и жетона. Пока я это делал, Бушар пристально смотрел поверх бруствера, и когда он позвал: “Вот, Мак, поторопись, есть хороший шанс взять кое-кого из них”, — я поспешил туда, где он стоял. Оттуда, сквозь разрыв в линии траншей врага, проделанный одним из наших больших снарядов, мы могли видеть колонну немецких солдат, идущих влево (к Хоге, где все еще свирепствовала битва). Я схватил винтовку, и, попросив Бу отправиться поискать еще, начал стрелять. Там было что-то менее двухсот ярдов. Я стрелял на протяжении приблизительно двадцати минут или получаса, паренек заряжал и передавал мне винтовки, и я все время стрелял. К тому времени все “цели” исчезли — возможно, нашли другую дорогу в обход, но, насколько мы могли судить, они так никогда и не узнали, откуда взялся этот огонь, что неудивительно, учитывая весь остальной шум. Во время этой стрельбы я стоял на единственной оставшейся части стрелковой ступени — расставив ноги над телом Симпсона — и помню, как размышлял тогда, снимая врагов, что он был бы рад узнать, что его смерть не осталась неотомщенной. Да, у стрелка всегда в любой войне — большой или маленькой — будут шансы немного пострелять. Мне поступали многочисленные вопросы относительно сравнительного превосходства различных винтовок, использовавшихся во время последней войны. Прежде чем углубиться в эту тему, хочу сказать несколько слов в объяснение моего очевидного (и реального) невежества в этом вопросе. Я могу авторитетно говорить об одной винтовке — ну хорошо, о двух: американской служебной винтовке “Спрингфилд” образца 1903 года и [винтовке] “Росс” Mk. 3 и 4 (III и IV). Что касается первой, все читатели этой книги могут судить о ней сами, а последняя настолько широко обсуждалась — расхваливалась и обругивалась — в предыдущих главах, что мы можем прекратить ее обсуждение. Так вот, мне неприятно говорить что-либо в умаление нашей винтовки “Спрингфилд” (модель 1903 года — с боеприпасами обр. 1906 года). Она не требует моей рекомендации, очень много людей знают о ней все. Но почему к ней не добавят оптический прицел?154 Как на сейчас, то для обычной, ближней работы в реальном бою, я бы вы[154]

брал одну из S.L.E. (короткий “Ли-Энфилд”). Спорьте сколько угодно о баллистике, но когда солдат вступает в бой, ему нужно короткое, “удобное” оружие — то, из которого он может сделать быстрый, “навскидку”, выстрел в цель, которая показывается только на долю секунды и затем исчезает. И он хочет прицел, который вам не нужно выискивать — что-то, через что вы [можете] смотреть, а не искать. Но когда дело доходит до обсуждения достоинств иностранных винтовок — “Маузеров” и “Лебелей” — то лучшее, что я могу сделать, — это направить обеспокоенных лиц, задающих вопросы, к капитану Кроссману или любому другому из наших высококвалифицированных экспертов. Видите ли, это именно так, как вы вступаете в настоящую войну, — прямо там, на фронте, у вас нет времени на экспериментальную стрельбу и нет желания возиться с какой-нибудь незнакомой винтовкой. У вас и без того достаточно проблем со своей, чтобы искать что-то еще. В ходе любого сражения, если ваша сторона побеждает, и вы попадаете на вражескую территорию, то обязательно найдете повсюду разбросанные винтовки, и, если сражаетесь за землю, которую оспаривали в течение года или более, — как мы в течение первой зимы, — вы можете подобрать любое количество оружия, которое использовалось различными солдатами. Эти штуки были настолько распространены, что мы не обращали на них никакого внимания, кроме, возможно, того, чтобы подобрать ту или другую и поиграть с ней — просто чтобы увидеть, как она работает, так сказать. Поскольку у нас никогда не было связей с какими-либо французскими войсками, я ничего не знаю об использовании ими винтовки, кроме того, что однажды утром увидел при взятии Комбле, когда я был временно прикомандирован к подразделению Глочестерского полка, да и то, было это на расстоянии около трехсот или четырехсот ярдов. Я несколько раз выстрелил из “Лебеля”, но просто в какую-то цель, просто для забавы, так сказать. То же самое относится и к немецким “Маузерам”; единственное исключение, которое происходит мне сейчас в голову, — это тот случай, когда я забрал [оружие] у молодого и дерзкого егеря,155 который был ранен и пленен. Этот [экземпляр] был красавцем. Короткий и аккуратный — настоящий “спортер”. Когда я держал его рядом со своей тяжелой [винтовкой] “Росс”, бывший владелец одарил меня надменной улыбкой, и я не виню его. У него была настоящая, всамделишная боевая винтовка, рядом с которой наши были просто неуклюжими дубинками. Мне так и не посчастливилось как следует ее проверить, но я сделал несколько выстрелов. Она обладала явной мощью и такой же значимой отдачей при стрельбе штатными 8-мм патронами, которые были подобраны на месте. Начальная скорость у этих штуковин, как я понимаю, составляла около трех тысяч футов в секунду, в отличие от наших 2440 футов. В какой-то степени, это сработало в нашу пользу, потому что там, где оборонительные линии находились близко друг к другу, непростреливаемая зона или “мертвое пространство” у нас было намного бóльше, чем у противника, и мы могли обходиться без большого количества боковых траверсов. И поверьте мне, все, что уменьшало работу по заполнению мешков с песком и сооружению брустверов и траверсов, канадским солдатом приветствовалось. Он всегда был готов сражаться, но люто ненавидел работать лопатой. Отчасти это ощущение бы[155]

ло связано с тем, что на наших позициях почти невозможно было нигде копать, не вытаскивая тела людей, которые были похоронены предыдущими обитателями этой позиции. Весь этот Ипрский выступ был одним огромным кладбищем. Не знаю, как им распорядились потом, но окажись он в Соединенных Штатах, то уверен, что его бы объявили национальным парком. Там, в октябре 1914 года, цвет старой британской армии — так называемые “Старые презренные” — эффективно сдержал наступление немцев, так же, как они это сделали снова в апреле 1916 года с помощью канадцев. Гуркхи из Индии и канадские индейцы смешали на этом поле свою кровь с цветом британских мужчин и с легионами французов и бельгийцев. Оно должно быть международной святыней. Есть еще несколько мест, в частности, Верден, где каждый фут земли является святым и освященным, но я считаю, что ни одно из них не сравнится с Ипром и Ипрским выступом. Я просто не могу придерживаться какой-либо одной темы. Мы обсуждали винтовки, не так ли? Ну, я больше ничего не могу сказать о тех, которые использовались в последней войне, так что давайте немного поразмышляем о чем-то еще. Есть джентльмен, который, насколько мне известно, никогда не носил солдатскую форму, но который своими трудами выказал лучшее понимание реальной солдатской работы, чем любой генерал или другой офицер, с которым я имел удовольствие когда-либо познакомиться, и хотел бы процитировать только одну небольшую строфу из одного его стихотворения: “When half of your bullets fly wide in the ditch, Don’t call your Martini[156] a cross-eyed old bitch. She's human as you are; just treat her as sich And she’ll fight for the young British soldier”. (Конечно, вы знаете, о ком я говорю — это Редьярд Киплинг).[157] Следующее замечание, вероятно, есть повторение того, что я сказал в другом месте этой книги: “Единственный способ научиться игре — это играть в нее”. Известны ли вам каке-либо хорошие футбольные тренеры, которые сами никогда не играли в эту игру, как другие — ну, которых можно было бы назвать “рядовыми”? Или [не в футболе], а в каком-либо другом виде спорта или деятельности? Можете ли вы вспомнить кого-нибудь из них, кто буквально не “поднялся по службе”? Почему же эта великая, славная военная игра должна быть исключением? Какая это была бы благодать, если бы все офицеры, которые занимают командные посты в нашей армии, сначала потащили бы солдатскую лямку рядовыми, в активных боевых действиях. Будучи до войны офицером, затем прослужив более года в качестве солдата во время некоторых из самых тяжелых военных операций и снова закончив [войну] офицером, я имею представление о многих вещах, которые никогда не

будут поняты — или признаны — джентельменами, щеголявшими только в офицерских погонах. Это было всего лишь прелюдия к общей мысли, которая будет направлена против предложения вооружить каждого солдата пехоты автоматической или самозарядной винтовкой. На сегодняшний день ни один солдат не смог нести достаточное количество боеприпасов, чтобы их хватало на день боя, то есть в реальном сражении. Нам говорят, что уменьшат калибр и, следовательно, уменьшат вес боеприпасов. Правда? И наколько вы можете уменьшить его? Ну сможете вы сократить его, скажем, с десяти фунтов до восьми или, чтобы сделать это более понятным, уменьшив калибр с тридцати [сотых дюйма] до двадцати шести (и сохранив те же скорости), и тем самым провести такое сокращение, которое может составить разницу между шестидесятью и пятидесятью двумя [патронами] или около того. Пусть школьники подсчитают проценты; это даже не стóит нашего внимания. Так как уже используються пулеметы и автоматические винтовки, то для такого нововведения нет никаких оснований. Я знаю, о чем говорю, в сражении вы не сможете снабжать этих людей боеприпасами на более чем пятнадцать минут реального боя. Я имел дело с пулеметами и автоматическими винтовками в периоды отчаянных боев, и уверен в своей позиции — я не гадаю и не пытаюсь что-либо придумать с помощью логарифмической линейки или угломерной шкалы. (Кстати, кто-нибудь когда-нибудь слышал о том, чтобы какой-нибудь солдат в активном сражении использовал эту угломерную шкалу? На протяжении нескольких лет после войны я долго предлагал награду любому пулеметчику, который засвидетельствует, что он ее применял, и никто на это не пошел). В одном из продолжительных сражений, в котором мы четырнадцать дней не выходили из боя, у меня было двенадцать пулеметов — то есть мы начали с двенадцати. Когда они были уничтожены, мы получили запасные настолько быстро, насколько это было возможно. Однажды нас обстреливало восемь немецких пулеметов, но предполагая, что двенадцать наших собственных стреляли все время, — чего, конечно, они не делали, — у меня сохранились записи, написаные в то же время и на том же месте, показывающие, что нам требовалось шестьдесят тысяч патронов в день. Поскольку наши пулеметные расчеты состояли из шести человек, и первый и второй номера которых были постоянно на пулемете, в то время как остальные набивали ленты, то легко можно было видеть, что мы не могли притащить туда все свои боеприпасы. Ни на йоту. Что я делал? Ну, “взывал о помощи”, если вам хочется так считать, — просто передавал в штаб сообщение о том, что если там хотят, чтобы эти пулеметы продолжали работать, то они должны отправить нам боеприпасы. Чтобы это проделать, требовались услуги ста двадцати человек — еще по десять человек на каждый пулемет. Теперь, заметьте, у нас никогда не стреляли все двенадцать пулеметов и, как уже упоминалось, однажды их было только четыре, но все равно, мы тратили шестьдесят тысяч патронов в день так же легко, как вы съедаете два яйца на завтрак. Помню, один пулемет сделал за один день двадцать восемь тысяч выстрелов за один день. (Удовлетворяя любопытство офицеров артиллерийско-технической службы отмечу, что после этого тот пулемет не сделал ни единого выстрела). Это был “Кольт”, ствол которого оказался буквально приварен к ложевым кольцам, и когда он, наконец, остыл, то никогда больше не использовался. Часто я видел, как эти пулеметы стреляли по ночам — со светящимися вишнево-красными стволами.

Ни один офицер, — и мне все равно, кто он, — не может сидеть, сложа руки в своем штабе и рассказывать, что может сделать тот или иной солдат или то или иное отделение. Даже для того, чтобы прийти туда, где идет настоящий бой, требуется почти невероятная выносливость и преданность долгу. Этим людям всегда придется проходить через один или несколько артиллерийских обстрелов, и пули из винтовок и пулеметов будут непрерывно подстреливать людей, здесь и там. Вероятно, будет идти дождь — кажется, он всегда так делает, когда идет бой, — и грязь еще больше помешает тем, кто несет груз. Есть один способ облегчить ситуацию: иметь специальные танки для перевозки боеприпасов; но, чёрт возьми, если у нас для этого достаточно танков, почему бы их не отправить туда и не разгромить с их помощью врага? Нет, господа, со всеми этими пулеметами, автоматическими винтовками, метателями гранат, прорывателями колючей проволоки, и так далее, вам лучше позволить старому доброму стрелку делать свою работу со своей простой магазинной винтовкой. Из каждых ста человек в пехоте, возможно, десять могут действительно отвечать требованиям к стрелкам. И вы не можете сделать их стрелками, просто назначив их по имени и количеству в приказах из штаба. Они должны учиться игре долгие месяцы практики и экспериментов. Если, в дополнение к тщательному обучению на стрельбище, у них был опыт охоты на крупную дичь — особенно на коз и горных баранов — тем лучше; если этого нет, то если они посвятят много времени преследованию веселого сурка на востоке или кролика и койота на западе, они будут хорошо подготовлены к последнему курсу обучения, который, как упоминалось ранее, состоит из настоящего военного опыта. Возьмите этих людей (при условии, что вы сможете из каждой сотни найти десяток тех, кто может на это претендовать), и вооружите их самыми лучшими типами “спортеров”, оснащенных как телескопическими, так и современными механическими прицелами, и выпустите их в бой. Их функции будут заключаться в том, чтобы прикрыть пулеметы и траншейные минометы, а также использовать любую возможность побеспокоить и запугать противника. Они также окажутся эффективными в подавлении вражеских пулеметов, когда танков нет или когда местность для них недоступна. Полная численность боевой роты составляет двести пятьдесят человек, и когда вы убираете двадцать пять своих стрелков и всех других специалистов, остается не так уж много, поэтому если вы захотите вооружить их автоматическим оружием, уже хорошо. На оборонительных позициях, где могут накапливаться большие запасы боеприпасов, это, вероятно, окажется вполне удовлетворительным, но во время любого наступления, когда линия [фронта] непрерывно продвигается вперед, я считаю, что будет невозможно обеспечить этих солдат достаточным количеством боеприпасов, чтобы оно того стóило. Мы нашли, что для обслуживания одной автоматической винтовки (пулемета “Льюис”) требовались услуги шестерых человек, и, как описано выше, требовалось шестнадцать, чтобы снабжать патронами тяжелые пулеметы. А что произойдет, когда автоматическая винтовка будет у каждого человека? Меня попросили рассказать, сколько боеприпасов может нести солдат. Что ж, в Кэмп-Перри, со склада боеприпасов до своей палатки я зачастую носил ящик — 1200 патронов. Люди посильнее, вероятно, могли бы унести больше. Любой человек может решить этот вопрос к своему собственному удовлетворению, просто попробовав это. Посмотрите, сколько сможете переносить вы, [особенно] в жаркий день.

Солдат с винтовкой, рюкзаком, флягой с водой и штыком уже достаточно загружен. Добавьте к этому уставные сотни патронов, которые он будет носить с собой на поясе, и дополнительную патронташ-бандольеру вокруг шеи, который всегда мешает и часто “теряется”, — на самом деле, вам не нужно идти на войну, чтобы суметь понять, что произойдет. Нет ничего невозможного. Теперь, конечно, это просто чрезмерно затертая банальность, и я не знаю, строго ли она соответствует теориям доктора Эйнштейна или постановлениям Конгресса, но нужно иметь в виду, что при нашем ограниченном знании законов Матери Природы и ежедневных открытиях наших ученых, мне представляется, будет верхом глупости прямо заявить, что в пределах нашего понимания есть что-то, что “не может быть сделано”. Вы когда-нибудь замечали, что практически каждое новое изобретение находит свое место на войне? Возможно, оно было разработано для неких прозаических занятий мирного времени, но пусть только наступит война, и все эти маленькие хитрости быстро адаптируются для использования солдатами. Среди последних новинок самыми выдающимися являются аэроплан, радио и танк. Последний, первоначально разработанный для того, чтобы фермер мог перетаскивать многокорпусные плуги по неровной земле и грязи, теперь стал одним из самых грозных факторов на войне. Я хорошо помню тот день, когда они впервые поприветствовали своим поклоном мир в целом и немцев в частности. Пятнадцатого сентября 1916 года, во время великой битвы на Сомме, эти монстры впервые вышли на поле боя. Грубые и неуклюжие, какими они были в то время, танки, должно быть, вызвали почти такое же потрясение в рядах противника, какое вызвал газ среди нас при первом его использовании. Если мне не изменяет память, их было тридцать пять, великих, безобразных, неуклюжих штук, и наши люди, увидев их, были так же удивлены, как и враги. Они фыркали и бродили по полю, растаптывая пулеметные установки и, в общем, принося пользу, пока вражеские орудия не обнаружили их, и прямыми попаданиями не смогли вывести несколько из строя. В частности, я помню один танк, наполовину перевернутый вдоль дороги. Казалось, он не был серьезно поврежден, но, по крайней мере, оказался временно выведен из строя. Насколько я помню, снаряд сбил одно из поддерживающих колес, которые, думаю, были “рулями” этой штуки, а другой снаряд, взорвавшийся под одной из сторон, свалил его в канаву. На его стороне крупными буквами было написано его название, “Creme de Menthe”,158 — такие же одинаково нелепые названия носили и все остальные. Это было начало. Какой будет конец, не знает никто. Последние события в области механизации армии оказались настолько быстрыми, что меня ничуть не удивит, если я увижу битвы, в которых участвуют целые флоты этих сухопутных “дредноутов”, в сопровождении быстрых “крейсеров” и эскадронов маленьких “Уиппетов”159 вместо завесы эсминцев, следуя той же тактике, что и армады военно-морского флота. Вооруженные, как и сейчас вооружены более крупные из них, скорострельными орудиями тяжелого калибра, они, безусловно, смогут вести бой, [и будут] достойны того, чтобы проехать мили, чтобы на них посмотреть.[158]

Но все эти громоздкие боевые машины — и это включает в себя всю категорию танков, самолетов и жестких и полужестких аэропланов — должны иметь определенные базы, с которых они могут работать. Они восприимчивы ко многим различным недомоганиям, которые должны быть выхожденними и вылеченными отрядом опытных практикующих врачей. Чтобы они могли эффективно работать в течение недели, они должны проводить, по крайней мере, один или два дня в ремонтной мастерской. Эти недуги, несомненно, будут сведены к минимуму, но, вероятно, никогда не будут полностью устранены. Ну и кто будет присматривать за этими калеками, когда они находятся в домашнем загоне? Те же танки? Едва ли. Те, которые будут в состоянии воевать, понадобятся в другом месте. Нет, это будет наш вечный, вездесущий солдатпехотинец со своей маленькой винтовкой, который унаследует работу противостоять любой атаке. Будет вполне в пределах разумного [предположить], что этот же пехотинец будет вооружен чем-то более эффективным, чем современная винтовка. Какой-то гений может изобрести способ выплескивания грейпфрутового сока в глаз другого человека c расстояния двух или трех миль, или один из наших подающих надежды радиолюбителей может найти способ извлекать статический заряд и использовать его как смертоносное оружие, но в одной вещи я уверен точно, — это будет именно индивидуальный солдат, со своим индивидуальным оружием, которому придется прийти и взять на себя ответственность после того, как будет закончена драка. Поэтому, пока не будет изобретено что-то более эффективное, давайте делать с нашими винтовками все возможное, на что мы способны. Получив уведомление о том, что мне присвоено звание первого лейтенанта (19-го июня 1916 г.), я вместе с ним также получил приказ отбыть в наш старый учебный лагерь в Сэндлинге — в Англии. Бригада на британской службе состоит из четырех действующих батальонов плюс еще один, так называемый резервный или запасной батальон. Наша бригада, — Четвертая, — состояла из Восемнадцатого, Девятнадцатого, Двадцатого и Двадцать первого действующих батальонов, и Тридцать девятого в качестве “запасного” батальона. Так вот, этот запасной или резервный батальон — как бы вы его не называли — является местом подготовки “пополнения” для остальных, и из него отправляются офицеры и солдаты, необходимые для восполнения потерь в действующих подразделениях. Это была та работа, которую я получил, работая инструктором в учебном лагере, и она была весьма неплохая для того, кто просто хотел пойти на войну, но на самом деле не участвовать в ней. (У меня была такая же в американской армии в 1917 и 1918 годах). Но это мне просто не понравилось, и я был рад возможности вернуться во Францию, на место ведения боевых действий во время заключительной части битвы на Сомме.