Стрелок ушел на войну

Глава 17. Стрелок в бою

Глава 17 Стрелок в бою До сих пор мы рассматривали почти исключительно снайперскую работу со стационарной позиции в условиях осады или траншейной войны. Существует еще один аспект работы снайпера, который в значительной степени отличается от такого рода снайпинга, и [происходит] это во время боя, когда его войска находятся на открытой местности и наступают или отступают. Тогда у него нет возможности или времени обустраивать скрытые [снайперские] посты, и он должен использовать любое естественное укрытие, которое может найти. При изматывающем, сметающем огневом налете, когда необходимо, чтобы [стрелковая] цепь продолжала наступление, он рискует наравне со всеми. Он может быть уничтожен прежде, чем он успеет сделать выстрел, и часто так и происходит. На этом первом этапе атаки он “просто еще один солдат”. Но если он проживет достаточно долго, чтобы вступить в контакт с врагом, когда сопротивление усилится, и наша цепь начнет разрываться под огнем скрытых пулеметов, тогда у него может появиться шанс показать, насколько он хорош на самом деле. Его работа, а она очень важна, заключается в том, чтобы занять такие позиции, с которых он сможет вести наблюдение и стрелять по отдельным солдатам противника, — а не забиться от страха в самую удобную снарядную воронку. Если грязную работу делает пулемет, он должен постараться занять позицию, с которой он сможет уничтожить пулеметчиков анфиладным огнем. Каким бы трудным, а может быть, и невозможным это ни казалось, это делалось так часто, что стало почти обыденным делом. Все вы слышали о сержантах Вудфилле и Йорке,196 но сейчас я расскажу вам еще об одном — капитане МакКриммоне из Двадцать первого батальона. Он был сержантом, как и я, и дослужился до командира роты “B”. В битве при Аррасе, достигнув объекта атаки, он обнаружил, что на его фланге находится батарея из трех полевых орудий, поэтому, взяв винтовку и позвав с собой сержанта (к сожалению, не помню его имени), он принялся подавлять эти орудия. Затем они вдвоем бросились на позицию, перестреляли еще несколько артиллеристов, а потом стояли спина к спине, сдерживая остальных врагов, пока не подошли его люди. После этого он спокойно достал из кармана кусок мела и написал на орудиях: “Захвачено ротой ‘B’”. Он уже проделывал множество подобных трюков, как в качестве офицера, так и в качестве рядового. Нет, каким бы невозможным это ни казалось, но хладнокровный, находчивый человек может обойти [противника] с фланга и фактически уничтожить большое количество врагов. Но если оставить в стороне эти блестящие подвиги, то стрелку в бою приходится выполнять свою собственную работу. Это нелегко, и отнюдь не просто. Ничто не дается[196]

легко, когда человек спотыкается, ползет и крадется сквозь ад летящих, воющих и визжащих снарядов; по пыли или грязи, напрягая все мышцы, чтобы продвигаться [вперед], — возможно, в противогазе, который запотеет и загрязнится, несмотря на все [защитное] покрытие, которое может быть на него нанесено. Нет, нет, это очень нелегко. Я прочитал книгу майора Хескета-Притчарда “Снайпинг во Франции” и нашел ее чрезвычайно интересной.[197] Он подробно описывает методы, используемые при подготовке снайперов в “имперских” школах. Летом 1918 года, находясь на службе в КэмпПерри, я также имел возможность наблюдать за работой снайперской школы, которую проводил майор Годар, получивший свою подготовку в одной из вышеупомянутых школ. То, как они разрабатывали искусственные укрытия — камуфляж и все такое — все это было очень интересно и очень умно, но я не мог тогда, да и сейчас не могу согласиться с тем, что их система была надежной. Для использования на постоянных местах — возможно так и есть, но для войск, которые постоянно передвигаются — нет. Она требует слишком много реквизита. По моему мнению, настоящий снайпер должен “путешествовать налегке”, чтобы иметь возможность использовать все естественные укрытия в любой ситуации, в которой он может оказаться. Это, полагаю, и определяет суть, которую я пытаюсь донести, — что приучение людей к убеждению, что у них всегда будет “снайперский халат”, длинная трава и репейник, или другой подобный материал, с помощью которого можно обустроить скрытые позиции, — все это уменьшает их способность занять укрытие там, где ничего этого нет. Кроме того, когда вы открыты, как например, при наступлении, у вас нет целого дня, чтобы подготовить позицию, занять ее или даже сделать выстрел. Условия меняются очень быстро, и снайпер должен быть обучен действовать и стрелять сразу — или упускать такую возможность. Под использованием преимуществ “естественного” укрытия я не имею в виду возможность забраться в какое-нибудь старое здание и устроить там маленькое гнездышко для стрельбы, хотя я много раз упоминал о том, что сам неоднократно так делал. Когда такие места в наличии, это прекрасное дело — до тех пор, пока враг не заподозрит неладное и не начнет обстреливать такое место — но они, как правило, редки, а снайпер должен быть на позиции, чтобы “делать дело” даже с середины пустого поля. Даже когда у нас было гнездо в “Снайперском амбаре”, мы имели множество других мест снаружи — за живой изгородью или даже за несколькими веточками кустарника — где не было никаких укрытий, кроме нескольких необычно длинных пучков травы. Враг всегда посвящает бóльшую часть своего времени тщательному изучению тех мест, которые он считает вероятными для укрытия человека. Это может быть пень, камень, бревно — все, что может послужить укрытием. Редко когда он будет тратить время на наблюдение за тем, что кажется ему открытым пространством. Вся моя снайперская работа велась из этого участка — я имею в виду обычную снайперскую работу, а не боевую стрельбу — и мы старались использовать эту позицию в амбаре, потому что она была очень удобной, хотя знали, что “фрицы” будут обстреливать ее каждый день. То, что нас там не убили, не было нашей виной. Просто

удачей. При любом продвижении вперед тип местности и ее окружения может сильно измениться. Из сровненной местности с воронками от снарядов и разрушенными зданиями человек переходит на сравнительно открытую местность, с растущей растительностью и стоящими зданиями — множество укрытий совершенно другого цвета и вида. То, что хорошо работало в десяти милях позади, в новых условиях навлечет [на себя] огонь. “Ну и что? Приготовьте что-нибудь подходящее [для этих условий]”, — скажете вы. Эй, а кто вообще все это будет таскать? Ну не Корпус же квартирмейстеров, черт возьми, — нет, они сейчас в пятнадцати милях в тылу. Нет, конечно, тащить все это на себе должны мы с тобой, — что означает, что нам придется оставить все это на исходном рубеже атаки, и нести с собой только свои винтовки, боеприпасы и, возможно, пару биноклей. В подобных условиях стрелку редко удается занять общепринятые огневые позиции, которые он освоил дома на стрельбище. Он должен уметь приспосабливаться ко всем видам ограниченных позиций и при этом вести точный огонь из винтовки. Обычным местом для стрельбы будет воронка или небольшое углубление в земле, при этом для пуль, которые будут летать вокруг, должно быть открыто как можно меньше анатомических подробностей. В таких условиях стрелок для производства выстрела неизменно опирает свою винтовку на край воронки, и вскоре учится пользоваться любой возможной помощью подобного рода. Я часто полагал, что на стрельбище мы не даем достаточно инструкций по стрельбе из [других] положений, в которых также можно опереть винтовку. Иногда приходится становиться на колени или на корточки, или даже вставать во весь рост, чтобы увидеть цель. В наступлении часто приходится занимать такие, менее безопасные, положения [для стрельбы], чтобы видеть или вести огонь поверх укрытия перед собой. Размышляя над этим, я не могу припомнить, чтобы когда-либо стрелял из положения сидя, — а оно тоже неплохое. При стрельбе из траншей наш обычный способ состоял в том, чтобы встать на стрелковую ступеньку и опереться локтями на верхнюю часть бруствера, что обеспечивало очень устойчивое положение. Но верх бруствера — это точка прицеливания для всего, что только может стрелять с вражеских позиций — пулеметов, “свистелок”, стрелков и так далее, и в таком уязвимом положении долго не продержишься. Поэтому вскоре мы научились выбирать место, где бруствер был разрушен, или вытаскивали пару мешков с песком со своих мест и складывали их так, чтобы обеспечить хоть какую-то защиту от огня с фронта. Затем открывали огонь по одному из флангов. Что касается использования ремня — я сомневаюсь, что это вообще можно делать во время атаки или наступления на поле боя. Он слишком сильно сковывает человека и мешает его движениям и наблюдению; кроме того, чтобы быть действительно полезным, он должен быть подогнан так плотно, чтобы работать только в одном определенном положении [тела], а в бою вы очень часто его меняете. Но ремень очень помогает тем, кто находится на оборонительных позициях, или тем, кто может закрепиться в хорошем месте и оставаться там. В нашем сообществе я видел многих старожилов, которые длительное время тренировались на стрельбище, закрепляя свои ремни для стрельбы, и оставляя их в таком положении. Для тех, кто не знаком со штатным ремнем на винтовке “Росс”, могу добавить, что он была разработан в основном для переноски оружия, и [при использовании] для стрельбы его необходимо снять с антабки приклада, пробить в нем новые отверстия, а затем стянуть так, чтобы сделать петлю

только у верхней антабки. Это делало ремень бесполезным для переноски винтовки, но в нашем сообществе всегда фиксировали и держали его в таком положении для стрельбы. Ремень — это очень ценный помощник в точном прицеливании, и войска всегда должны быть обучены его использованию. По ходу войны для меня стал очевидным один факт, который становился все более заметным по мере того, как шли бои на Сомме и к нам стали прибывать все более и более многочисленное пополнение. Наши старослужащие бойцы, — то есть те солдаты первоначального состава батальона, которые прошли длительное и тщательное обучение стрельбе из винтовки на полигонах Канады и Англии, — помнили и извлекали пользу из своих занятий на стрельбищах. Эти ветераны всегда старались занять хорошую позицию перед стрельбой, а затем они на самом деле искали цель, в которую можно было стрелять. Но новички, которые практически не тренировались на стрельбище, просто падали в ближайшую воронку, высовывали ствол винтовки за ее край и пускали ее в ход. У этих парней всегда у первых заканчивались патроны. Одно это, по моему скромному мнению, является достаточным основанием для наших занятий на стрельбище и соревнований по винтовочной стрельбе. На этапе наступления стрелок (снайпер) лучше всего работает в одиночку. Один человек может проскользнуть через множество воронок, где отделение было бы мгновенно обнаружено, а именно отделения, группы, интересуют вражеских пулеметчиков. Им нужна цель, на которую стоит потратить сотню или более пуль, а не один человек. И именно тогда, когда их внимание сосредоточено на какой-то вероятной цели — то есть на группе — у “одинокого охотника” появляется шанс обойти их. Конечно, у врага тоже есть свои “охотники”, и мы должны остерегаться их. Полагаю, что в немецкой армии таких стрелков называли “егерями”. Самой аккуратной и удобной военной винтовкой, которую я когда-либо видел, [как раз] и была та, которую я подобрал у одного из этих немецких егерей, и когда я положил ее рядом с моей “Росс” для сравнения, этот наглый маленький негодяй рассмеялся мне в лицо, — и при этом у него была пробита рука. Признаю, что выглядело это смешно — то есть, рядом с маленьким аккуратным “спортером”, которым он пользовался, [винтовка] “Росс” выглядела как большая, длинная, тяжелая дубина. Его винтовка была изготовлена для чего-то иного, чем просто служить рукояткой для штыка. Я хотел сохранить эту красоту, но потерял ее так, как почти всегда терял все свои трофеи — потому что мы не могли носить их с собой и должны были доверять их какомунибудь небоевому человеку на базе. Возможно, они благополучно возвращались в Канаду, но тот, кто их подбирал, редко имел удовольствие увидеть их снова. Для эффективного использования в бою в качестве винтовки, оружие должно быть настолько компактным и “удобным”, насколько это возможно сделать, сохранив при этом точность и поражающую способность. Вероятно, невозможно создать мощную винтовку с продольно-скользящим затвором, которая была бы столь удобна, как маленький карабин калибра .30/30 или “седельный пистолет”, но это [лишь] мое представление о том, какой должна быть удобная винтовка. Нет, с продольным затвором и коробчатым магазином невозможно добиться такого же “баланса”, а это имеет большое значение для удобства любой винтовки. Возможно, спортер “Спрингфилд” можно было бы несколько и уменьшить. В том виде, в каком он есть, этот спортер неплох, но даже он показался бы “неуклюжим” рядом с тем маленьким “Маузером”, который я подобрал в тот день.

Сможет ли снайпер в бою выполнять работу с винтовкой, оснащенной телескопическим прицелом, — вопрос будущего. Никогда не слышал, чтобы это было успешно выполнено. Дело в том, что стрелку приходится изворачиваться и пролезать в любую дыру, которую он только может найти; зачастую продираться через глубокую грязь и воду, через камни и кустарник. Можно быть уверенным, что у него будет “адская работа” по сохранению прицела от поломки или настолько сильной разрегулировки, которые могут сделать его бесполезным. Конечно, были и будут сражения на местности, где условия позволят сравнительно легко “носить с собой” телескопический прицел, но мы не можем на это рассчитывать — это будет исключением, а не правилом. Оптика, конечно, была бы большим подспорьем в выборе неясных целей — если бы ее можно было носить с собой. После войны я много читал о новых типах оптических прицелов и их усовершенствованных креплениях. Многие наши ведущие спортсмены и охотники на крупную дичь утверждают, что они так же надежны и прочны, как и механические прицелы. Я ни в коем случае не могу согласиться с этим утверждением, поскольку мой личный опыт, полученный в окопах и в бою, говорит об обратном. Телескопический прицел требует много внимания, ухода и заботы, чтобы поддерживать его в надлежащем состоянии и заставить его “оставаться неподвижным”. Я уже рассказывал о том, как много занимался снайперской стрельбой с нашей основной позиции в “Снайперском амбаре”, и как часто мы стреляли оттуда, когда шансы на то, что немецкая артиллерия обрушится на наши головы, были очень велики. Одной из главных причин, почему мне так нравилось стрелять из “Снайперского амбара”, было то, что, находясь там, можно было правильно ухаживать и обращаться с телескопическим прицелом. Во-первых, во время стрельбы я оставлял винтовку (и большую зрительную трубу) прямо там, укрывая под старыми тюками табака, и не было никакой опасности, что ее уронят и прицел собьется. У меня было несколько широких полос старого шерстяного одеяла, и я использовал их для закутывания всего прицела и его механизма, когда убирал винтовку. Там я мог держать объектив сухим и чистым. Под дождем работать с оптикой невозможно, даже легкий туман или дымка постоянно замутняют линзы. Винтовку нельзя пронести через мокрый или покрытый росой подлесок, не забрызгав линзы водой. Даже при выносе винтовки из сравнительно “теплого” блиндажа на открытый воздух в прохладный или сырой день, линзы могут запотеть настолько, что через них невозможно будет наблюдать. В туманное утро линзы приходится часто протирать, чтобы хоть как-то смотреть. И, наконец, нужно учитывать пыль и грязь, а вытирать крупинки грязи или песка с линз прицела нужно с большой осторожностью и чистой мягкой тряпкой, иначе вы скоро испортите стекло царапинами. НЕТ. Я хранил свою винтовку с телескопическим прицелом вдали от грязи и дождя, где мне не пришлось бы класть ее на ночь на голую землю и [потом] обнаруживать, что линзы запотевают от конденсата влаги и становятся бесполезными — причем внутри, где я не мог бы до него добраться. Подобное может очень быстро произойти с любым оптическим прибором — и биноклем тоже. Нет, просто не всегда все происходит так, как написано в книге. Этот вопрос об использовании телескопических прицелов в военных действиях я изучил настолько, насколько смог — и даже вернулся к [вопросу] их использования “стрелками Бердана”

на нашей Гражданской войне[198] — и обнаружил, что у всех опыт был практически таким же, как и мой. Если вы правильно расположились, прицелились и хорошо настроили телескопический прицел — все хорошо, и можно идти вперед, как на пожаре, пока есть время. Но если что-то выбивает вас из колеи — а некоторые мелочи могут сбить телескопический прицел — вам исключительно не повезло, пока у вас не появиться время пристреляться снова. Повторюсь еще раз — именно поэтому я предпочитал, чтобы на винтовке были установлены и закреплены открытые прицельные приспособления, чтобы можно было использовать либо их, либо телескопический прицел. Если условия не позволяли его использовать, или он “барахлил”, я начинал прямо с этого места, где находился, и использовал эти открытый прицел. Выдавайте вторую винтовку только с открытыми прицелами, говорите? Слушайте, вы, сегодня утром я оставил эту винтовку в блиндаже, а [сейчас] мы здесь, в этой воронке от снарядов, сидим целый день, и не сможем вернуться [обратно] до темноты. К тому же, если подумать, [допустим], я “потерял” вторую винтовку, — так какого черта, вы что считаете, что я буду чистить винтовки для всего батальона? Мне лично никогда не доводилось выступать на поле боя в роли современного стрелка, будучи вооруженного винтовкой “Росс” с телескопическим прицелом “Warner & Swasey”, поэтому я не могу поделиться никаким реальным опытом относительно того, как телескопический прицел мог бы работать в таких условиях. Не думаю, что он выдержит необходимое грубое обращение, а для настоящей точной стрельбы — между прочим, единственного вида стрельбы, который хоть чего-то стоит, — он быстро выйдет из строя. Но дополненный обычными открытыми механическими прицельными приспособлениями, он будет работать, и даже если в нем собьётся наводка, или его перекрестие расшатается, такой прицел все равно будет великолепно подходить для ведения наблюдения. Можно было легко искать цель в сбитый [телескопический] прицел, а затем поражать ее с помощью открытого прицела, как только она найдена, — ведь обнаружить цели на поле боя очень трудно. Кроме того, для таких условий, как сейчас, винтовка должна быть оснащена магазином, который можно использовать в любое время; ни один современный стрелок, каким бы хорошим он ни был, с однозарядной винтовкой в руках далеко не продвинется. Мое собственное представление о подходящем [телескопический] прицеле для такой боевой стрельбы — это прицел с абсолютно жестким креплением, который выдержит любые условия эксплуатации. Если уж на то пошло, то жесткое крепление — это единственный вид крепления, который можно рассматривать для всякого рода снайперской работы, и [в качестве оного] нельзя использовать обычный кронштейн, где прицел сдвигается вперед от отдачи и должен оттягиваться назад рукой после каждого выстрела. Вся конструкция должна быть прочной и жесткой, без всяких внешних пружин, амортизаторов или других подобных приспособлений. Если без них не обойтись, поместите их внутрь прицела, где они не будут мешать, а также в них не будут попадать грязь и пыль. Для изменения угла возвышения и бокового смещения должны быть предусмотрены достаточно крупные устройства, за которые можно ухватиться и

которые показывают настройки как простыми цифрами, так и “щелчками”. Я не хочу, чтобы на линзе объектива были какие-либо приспособления для определения дальности, выгравированные риски, боевые лозунги или что-либо подобное — главное, что необходимо, это максимально возможное, совершенно ясное и четкое поле зрения с определенным перекрестием в нем — и ничего более. Что касается увеличения, или кратности. Для прицела общего назначения, который будет использоваться при любой погоде и в любых условиях — а также наступающими войсками — считаю, что трехкратное [увеличение], это примерно столько, сколько требуется, возможно, достаточно будет и двух с половиной. Широкое поле [зрения] и четкая видимость в большинстве случаев важнее, чем кратность. Но когда дело доходит до настоящей честной снайперской стрельбы, с подготовленной огневой позиции и с наблюдателем в помощь, где дальность стрельбы может достигать семи и даже восьми сотен ярдов, можно использовать значительно бóльшую кратность, и даже восьмикратный прицел — это не слишком много. Много написано о различных типах “прицельных нитей” для телескопических прицелов. Что ж, пусть спорят. Неважно, какой у вас тип, будь то перекрестие, “пеньки” или что-то еще, — человек, который попытается поймать маленькую, неясную цель, которая настолько заляпана грязью и пылью, что выглядит как любая другая часть пейзажа, вскоре обнаружит, что эта штука мешает и закрывает часть поля зрения, который он хочет рассмотреть. Найти голову сурка на расстоянии одной-двух сотен ярдов — проще простого по сравнению с поиском маленького круглого, покрытого грязью шлема на расстоянии двух-трех сотен. Отчасти эта проблема связана с тем, что после того, как поле [боя] в течение часа или двух взрыхляли и перепахивали снарядами, [на нем] ничто не будет выглядеть естественным. Все сбивается в кучу, и остается лишь безумная, футуристическая картина, не похожая ни на что. Поле боя вскоре приобретает странный и гротескный вид, а обычные предметы и объекты, такие как деревья, кусты, каменные стены, здания и т.д., становятся настолько искаженными и выкрученными, что выглядят как вещи, которые можно увидеть лишь в безумном сне. Люди, ползущие на таком фоне и в таком хаосе, становятся как бы частью всего этого “безумного лоскутного одеяла”, и вычленить отдельного человека на любом расстоянии, кроме самого близкого, практически невозможно. Но у стрелка есть чем заняться. Он может без особых проблем обнаружить отдельных людей в бинокль или зрительную трубу, — но при попытке найти того же человека через прицел, его проблемы только начинаются. Можно заметить своего человека рядом, или над, или под определенным пнем, столбом забора или кустом, но когда стрелок попытается поймать эту конкретную точку, даже при использовании телескопического прицела, прицельные нити, “пенёк” или определенное перекрестье, которые он использует, могут перекрывать достаточно окружающего пейзажа, чтобы было трудно или невозможно с уверенностью [определить], что он целится в того человека, в которого хочет попасть. В таких условиях практически любой вид прицельных сеток имеет свои недостатки, и я не уверен, но обычное перекрестие не лучше любого другого. С одной стороны, горизонтальная линия перекрестья очень помогает удерживать винтовку от сваливания, а при стрельбе с ограниченной позиции или из амбразуры завалить винтовку очень легко. С другой стороны, на поле боя нет ничего, что могло бы сочетаться или выглядеть так же, как эти точно нарисованные нити перекрестья, неизменно располо[226]

женные под прямым углом — они всегда выделяются на фоне пейзажа. Многие отдают предпочтение перекрестью [в виде] “пенька” из-за его бóльшей видимости и солидности, но бывают случаи, когда он сливается с целью или окружающим фоном, а средний “пенёк” загораживает слишком большую часть цели, особенно если вы вынуждены “брать высоко” для дальнего выстрела. Установите прицел выше, говорите? Черт возьми, сейчас на это нет времени. Я говорю об этих различных моментах для тех, кто использует прицел типа “Winchester”, где [прицельные] сетки можно менять по своему усмотрению. На многих прицелах выбора нет, так как сетка выгравирована на линзе, и это имеет свои преимущества — нет опасности, что ваши нити перекрестья сломаются. Во всяком случае, мне выдали прицел с перекрестием, и хотя оно было намного тоньше, чем у многих других типов телескопических прицелов, не раз случалось, что оно загораживало цель, по которой я хотел стрелять. Поэтому после многих испытаний и мучений (не знаю, что означает это слово, но звучит оно хорошо) я пришел к выводу о целесообразности выбора своей “точки прицеливания” прямо в верхней правой стороне перекрестия, во внутреннем углу, а вовсе не по его центру. И это сработало — единственное, что нас волновало в те дни. Теории и теоретические рассуждения хороши, когда у тебя много времени на выстрел и в тебя никто не стреляет, но когда ты вступаешь в активную войну, важны обычные, повседневные, практические вещи. Самым лучшим устройством, с которым я когда-либо сталкивался в этой области, был немецкий оптический прицел, который мы добыли у пленного пулеметчика, и в котором не было ничего, кроме пирамидки янтарного цвета в нижнем секторе. Очевидно, точкой прицеливания была вершина пирамидки, которая находилась точно в центре поля [зрения]. Можно было навестись на цель или на любое ее место, и ничего не загораживалось. Мне показалось, что это очень хорошо, но у меня так и не появилась возможность опробовать [его]. В те дни на этом участке [фронта] все происходило слишком быстро, чтобы уделять время экспериментам, поэтому я сдал его на “склад артиллерийско-технической службы” и получил заверения, что он будет оснащен креплением для использования на одном из наших пулеметов. Однако этого так и не произошло, и вскоре я забыл о нем. Все, что я написал до сих пор, было основано на моем личном опыте, полученном в 1915-1918 годах, когда я использовал доступные на то время телескопические прицелы. С тех пор многие квалифицированные стрелки спрашивали меня, не считаю ли я, что в новых и более совершенных прицелах уже преодолены все проблемы и недостатки тех ранних образцов, которыми пользовались мы. Мне трудно обсуждать достоинства современных телескопических прицелов, потому что, как сказал бы Уилл Роджерс: «Все, что я знаю, это то, что я читаю в газетах».[199] Впрочем, это не совсем точно. Я пользовался некоторыми из них со времен войны, но последний раз это было примерно в 1930 году, с тех пор было сделано много улучшений, и все, что мне известно об этих улучшенных прицелах, это то, что я прочитал в различных спортивных журналах. Однако, зная большинство людей, которые писали об этих новых прицелах, могу смело верить им на слово [в том], что телескопический прицел наконец-то определенно появился и подходит для использования повсю

Уильям Пенн Эдер «Уилл» Роджерс (англ. William «Will» Penn Adair Rogers, 1879 – 1935 гг.) — американский ковбой, комик, актёр и журналист.

ду — даже против бегущей дичи и в густом лесу. То, что в 1915 и даже в 1918 году это было далеко не так, хорошо известно всем, кто имел хоть какое-то отношение к оптическим прицелам того периода. Те, что были у нас тогда, были капризны, как киноактрисы, и с ними нужно было нянчиться примерно в той же степени. У нас был “Winchester 5-A”, и я считаю его лучшим на тот момент, но и он доставил нам немало хлопот во время использования в стрелковой школе в Кэмп-Перри. Это был единственный тип [прицела], который у нас там был, но до этого я экспериментировал с несколькими другими, которые были выпущены нашим Артиллерийско-техническим управлением, а во время снайперской работы во Фландрии я использовал призматический прицел “Warner & Swasey”, о котором я так часто упоминал на протяжении всего этого повествования, и нашел его по крайней мере не хуже любого другого, который попадался мне до того времени. Я всегда утверждал, что в дополнение к телескопическому прицелу у человека на винтовке должны быть открытые механические прицельные приспособления, готовые к использованию в любой момент, и я не собираюсь отказываться от этого утверждения сейчас, даже если телескопические прицелы ничуть не хуже того, что о них рассказывают. Мне все равно, насколько они хороши и надежны; они всегда были и будут довольно хрупкими инструментами, которые нужно носить и таскать по полю боя, и я уверен, что иногда они будут выходить из строя в результате грубого использования. Когда это произойдет, стрелку нужно будет на что-то опереться, а если [открытый] прицел был снят, чтобы освободить место для крепления телескопического прицела, то ему просто не повезло (S.O.L.), вот и все. Лишь по этой причине я предпочитаю прицел с боковым креплением, позволяющим в любой момент использовать либо телескопический прицел, либо открытый. Теоретически, по мнению наших экспертов, если прицел установлен прямо над стволом винтовки, вероятность ошибки меньше. А теперь объясните мне, какая разница, где находится прицел — на два с половиной дюйма выше, или сбоку, или даже под стволом? Знают ли они хоть одного человека, который может вынести [точку прицеливания] на такую величину на любой дистанции от двухсот ярдов и далее? Я не знаю. В реальном снайпинге — [то есть] на войне — самая большая трудность это найти цель через прицел. Именно поэтому на протяжении всей книги я твержу о необходимости иметь “большую-пребольшую” прорезь в целике, если вы пользуетесь открытым прицелом, или широкое поле зрения при использовании телескопического прицела. Наблюдатель (или ваше собственное зрение) описывает “цель” в привязке к какому-то заметному близлежащему объекту-ориентиру, и если стрелок не видит этот объект и значительную часть окружающей [его] местности, он, скорее всего, вообще не сможет определить местонахождение указанной цели, когда посмотрит через прицел. Вражеские люди не показываются и не подвергают себя риску больше, чем это абсолютно необходимо, когда находятся в пределах легкой снайперской дистанции. Во всяком случае, не после того, как несколько из них будут сбиты с ног. Если в них не стреляли, как это было с нами, когда мы только начинали снайперскую кампанию, они, вероятно, будут очень беспечны, но не потребуется много времени, чтобы они научились держаться в укрытии. Когда мы только стали вести снайперскую работу и на протяжении нескольких недель после начала, у нас было много хороших выстрелов каждый день, однако перед тем, как я ушел, примерно через два месяца, было много дней, когда мы не видели ни одного немца. Когда же нам все-таки выпадал шанс, то обычно

это было всего лишь попадание в одну из маленьких круглых “пятен”, которые настолько сливались с окружающим пейзажем, что были практически незаметны. Часто я стрелял, просто отмечая через сильную зрительную трубу или бинокль некоторые приметные объекты вблизи цели и “вынося” потом от них [точку прицеливания] — не видя в прицеле само “яблочко мишени” — и иногда мне удавалось попасть в нужную точку. После того, как все сказано и сделано — еще одна красиво звучащая фраза, или, может быть, песня, не помню, — остается лишь одно крупное препятствие в деле подготовки отдельных стрелков, обученных использованию всех этих новых и сложных винтовочных телескопических прицелов и креплений, оценке дальностей, постройке скрытных снайперских постов, зачистке вражеских пулеметных гнезд и иным способам успокоения, ослабления и “укокошивания” врага. Остается одна большая трудность, которую очень трудно обойти, и я давно задаюсь вопросом, что можно с этим сделать. Человек, который обучен всем этим вещам, оказывается бесценным парнем в роте; гораздо, гораздо лучше, чем сотни других, которых мы поспешно собрали вместе в попытке сформировать то, что станет нашей следующей американской армией военного времени. Он выделяется среди остальных, будучи одним из немногих, кто знает, что делать самому, а также знает, как научить этому других. В этом и заключается вся сложность. [Какой] результат? Этим обученным стрелкам редко разрешают продолжать пользоваться винтовкой, их повышают в звании или ставят на должность и поручают более важную работу или назначение. Ибо общепризнанным фактом является то, что человек, обладающий мозгами и способностью учиться делать то, что требуется от современного индивидуального стрелка, быстро оказывается там, где эта способность якобы представляет бóльшую ценность — на каком-нибудь командном посту. Что с этим можно сделать? Единственное, что я вижу, это обучать и развивать такое чертово количество этих парней, чтобы на всех просто не хватило [аттестационных] комиссий. Тогда мы сможем удержать нескольких из них в строю — и использовать эти винтовки. [Поймите правильно], не то чтобы это принесло вред, если все эти стрелковые способности и знания будут в высших чинах — отнюдь нет. Есть и еще одна мысль. В наши дни, в современной войне мы обычно видим, что противоборствующие армии примерно равны по численности — по крайней мере, среди тех частей, которые вступают в реальный контакт на поле боя. Вы когда-нибудь думали, что произойдет, если в нашей следующей войне мы сможем вывести в поле американскую армию, в которой все пользователи винтовок достаточно обучены [для того], чтобы каждый из них мог попасть и убить одного вражеского солдата. Всего ОДНОГО. ПОДУМАЙТЕ ОБ ЭТОМ.