Стрелок ушел на войну

Глава 13. Сомма

Глава 13 Сомма Ну вот мы и на Сомме. “А что так? Не знал, что мы перебрались? Думал, мы все еще на Ипре? Конечно, нет. Мы перебрались сюда в августе, когда ты был в Блайти, в госпитале или еще где-то; вероятно, бегал и неплохо проводил время с девушками. Месяц или около того болтался в тылу, пока [мы] пытались узнать что-нибудь об этих новых винтовках ‘Энфилд’ после того, как у нас отобрали ‘Росс’”. Вот примерно так меня встретили, когда в сентябре 1916 года я вернулся в свое подразделение после того, как отсутствовал с июня. Но еще до того, как я нашел своих людей, у меня случился интересный опыт. В Булони, когда я получил командировочное предписание и проездные документы от R.T.O.,160 случилось так, что я оказался единственным канадцем в группе офицеров из Глостерширского полка и из полка “Оксов и Баксов” (Оксфордширский и Бакингемширский полк).[161] По какой-то причуде судьбы, я получил то же предписание, как и они, и через день или около того, как раз с наступлением темноты, очутился в штабе “Глостеров”.[162] Через несколько минут разговора я узнал, что нахожусь в нескольких милях к югу от того места, где располагался наш Корпус; но так как возможности вернуться туда ночью не было, а эти “Глостеры” должны были утром атаковать, я осмелился спросить у командира: — Это частный бой, или кто-нибудь еще сможет в нем поучаствовать? Когда же я сообщил, что я офицер из “Эммы Джис”, он вскинул руки и произнес: — Тебя послал сам Господь! Оказалось, что за последние несколько дней все их пулеметчики были выведены из строя, а пополнение так и не появилось. Вот так получилось, что на короткое время я стал солдатом одного из старейших и наиболее заслуженных полков Британской армии. “Глостеры” вместе с “Оксами и Баксами” были объединены в одну бригаду. Знаком различия последних является серебряный лебедь (похоже, вокруг Букингемского дворца существуют какие-то особенные лебеди, и [полковой знак] происходит от них, но я никогда не слышал о том, как так получилось, что этот знак был присвоен именно этому полку). Глостерширский полк (сокращенно “Глостеры”) носит бронзового сфинкса, и я заметил, что они носили его на фуражках не только спереди, но и сзади, и на вопрос “как так вышло” мне ответили, что это из-за боя, в котором старый полк участвовал в Египте. Сражаясь с большим отрядом местных племен, они внезапно оказались атакованы другим отрядом с тыла. Командир просто приказал задней шеренге развернуться, и в таком строю они выиграли сражение. За это им было предоставлено право носить свои полковые знаки различия как спереди, так и сзади. Тем не менее, таким правом обладал только первый[160]

батальон. Во время войны все британские линейные полки были пополнены множеством новых батальонов, — на период боевых действий, — а первоначальные батальоны являлись регулярными войсками, куда зачисляли на службу на срок от семи до двенадцати лет. Та часть, куда я прибыл, была первоначальным, регулярным, Глостерширским полком. Я нашел четыре пулемета и наспех собранных пулеметчиков, довольно неопытных. Самое лучшее в них было то, что они знали все возможные “отказы” [оружия] и способы их устранения. Когда один из стрелков, на мгновение замолчавший, объяснил мне, быстро ткнув пальцем и вытащив пустую гильзу: “Это номер три, сэр” — я усмехнулся (про себя). Все разнообразные причины “задержек” огня в пулеметах классифицировались по номерам, и в пулеметных школах стрелков учили обозначать их таким образом. Номер три был правильным обозначением отказа при задержке с экстракцией пустой гильзы. Нашей целью был городок (или город) Комбле, который французы пытались взять на протяжении двух месяцев. Теперь они находились прямо у его дверей. Атака велась одновременно обеими армиями, мы протискивались с северной стороны города, а французы справа от нас, наступая на него с юга и фронта (с запада). Операция прошла успешно и городок был занят. Пока она продолжалась, это был довольно хороший бой, противник оказывал очень решительное сопротивление, пока мы не обошли его с фланга и не смогли охватить с трех сторон. Потом они сдались, конечно. А кто бы не сдался? Это был первый, последний и единственный раз, когда я видел французские войска в бою. Канадский корпус всегда был зажат где-то вдоль британской линии, и со времен первой газовой атаки у Ипра до конца войны, полагаю, они никогда не вступали в прямой контакт с французами. Именно во время этого боя — в Комбле — я впервые увидел небольшую, так называемую “пушку сопровождения пехоты” — маленькие тридцатисемимиллиметровые штучки.[163] Вскоре после того, как начался бой, и мы заняли позицию, я услышал среди разрывов более крупных снарядов своеобразные “маленькие вспышки”, если можно так выразиться, что-то вроде старого доброго “пом-пома”, и вскоре заметил, что на одно из ближайших строений, удерживаемых неприятелем, сыплются какие-то мелкие снаряды. Задержавшись на несколько минут, я осмотрел местность в западную сторону и вскоре обнаружил источник этого огня. Французское подразделение с одной из этих “пушечек” продвигалось вперед, часто останавливаясь, чтобы сделать несколько выстрелов. К тому времени, когда они подошли примерно на шестьсот ярдов, они просто “штукатурили” фасад этого конкретного здания, а примерно на четырехстах ярдах большинство выстрелов попадали прямо в пулеметные бойницы. Вот что на самом деле выгнало бошей, а когда мы поймали их во фланг своим пулеметным огнем, им ничего не оставалось, как отойти. Мы никогда не подходили к французам ближе, чем на четыреста или пятьсот ярдов, но полагаю, что было еще одно британское формирование — если я не ошибаюсь, это были уорики,164 — которое фактически присоединилось к ним и сопровождало в захвачен

ный город. Наша группа так и не попала туда; мы были всего лишь одной “клешней”, которые выдавили [немцев]. Это был один из немногих случаев, когда я лично видел, как одно из этих “специальных” орудий на практике использовалось во время наступления или в разгар боя. Все эти пушки сопровождения, легкие траншейные минометы, противотанковые средства и вот это вот все, хороши в траншеях, где их боезапас можно легко пополнить и где их можно “обслуживать” каждый день или около того. Но как только вы идете в атаку или каким-либо образом продвигаетесь вдали от снабжения, — история, которую все рассказывают снова и снова, — когда вы находите эти штуки на поле боя и остро нуждаетесь в них, у них “кончаются боеприпасы”. Вскоре они расстреливают все, что у них есть, и выбывают из боя до конца дня, оставляя пехоту продвигаться вперед, насколько они смогут, только с винтовками, “Эммой Джис” и боеприпасами к ним. Великое сражение на Сомме началось в первый день июля 1916 года и продолжалось без перерыва до октября. Оно охватывало фронт более чем в пятьдесят миль, британцы на левом фланге держали [позицию] от Комбле на север примерно на тридцать миль, а французы действовали от этого населенного пункта южнее. Это была Четвертая британская армия под командованием генерала Роулинсона. Наша дивизия (Вторая канадская) оставалась на Ипрском выступе до 24-го августа, после чего передала свой сектор Четвертой дивизии и начала марш, который через четыре дня привел ее на полигон Второй армии в Зуафкэ, где она и оставалась до 5-го сентября. Четыре дня спустя дивизия оказалась в Брикфилдсе, на окраине Альбера, находившегося примерно в центре фронта сражения на Сомме. В течение следующих нескольких дней она продвинулась сначала к резервным траншеям в “Колбасной долине”, недалеко от Ла-Буазеля, а затем, 14-го числа, к районам сосредоточения на передовой возле Позьера. В 6:20 утра 15-го дивизия атаковала в сопровождении танков, первых, использованных в войне. К 7:03 утра был взят хорошо защищенный сахарный завод в Курселетт, который являлся ее задачей на день. В 6 часов вечера части Пятой бригады продолжили наступление и овладели всей деревней Курселетт — ведущее участие в этом штурме принял Двадцать второй батальон (французско-канадский). Танки, несомненно, оказали большую помощь. Какими бы неуклюжими они ни были по сравнению с более поздними типами, они безусловно вызывали значительный ужас в рядах противника. Вся земля, на которой шли бои, была изрыта траншеями, со множеством ходов сообщения, по которым немцы отступали с одной линии на другую перед неудержимым наступлением канадцев. Некоторые из этих боевых позиций были настолько широки, что танкам было трудно их пересечь, — по крайней мере одна машина застряла и оставалась там до конца боя. Полагаю, что в тот день в этом районе их было шестеро, и в целом они проявили себя достойно. Они переваливали через траншею, оседлывали ее, а затем продолжали обстреливать оккупантов пулеметным огнем. Наткнувшись на пулеметное гнездо или сильную огневую позицию, те, кто находился в танке, устанавливали одну или несколько бомб (или, как они говорили, “откладывали яйцо”) в том месте, где они могли бы принести наибольшую пользу, а затем продвигались дальше. За очень короткое время за каждым танком образовалась ликующая процессия пехотинцев, но такое боевое построение быстро рассеялось, когда противник начал концентрировать на этих монстрах свой артиллерийский огонь. Два [танка], о которых я знаю, были выведены таким образом из строя, а может быть, их

было и больше. Один из них с надписью на боку “Creme de Menthe” опрокинулся в кювет у дороги, но, по-видимому, пострадал не сильно. За кормой у них было два колеса, и это были самые уязвимые точки — как ахиллесова пята. Полагаю, что колеса были частью рулевого механизма. Во всяком случае, когда одно из них сломалось, машина перестала работать до тех пор, пока не провели ремонт. Вот вам и официальный отчет. Намеченные цели были захвачены, удержаны и закреплены, следовательно, операция прошла успешно. На самом деле, это было самое крупное наступление, в котором вся захваченная территория была занята на постоянное время на каком-либо участке союзного фронта на тот момент. Чего стоила эта битва на Сомме? Ну это другое дело. У меня есть некоторые данные по Двадцать первому батальону. Только убитыми он потерял шесть офицеров и семьдесят четыре человека прочих чинов. Что касается раненых, то у меня нет данных, но обычно на каждого убитого приходилось по четыре-пять человек, так что легко можно понять, что это был настоящий бой. Другие батальоны, как мне сказали, понесли еще более серьезные потери. Есть старая поговорка о том, что история повторяется. Несомненно, во многих случаях это так, и теперь я собираюсь рассказать о событии, которое произошло как раз в то время и которое докажет, что Наполеон был не единственным солдатом, которого предала дорога, идущая в углублении. В нашем случае дорога пусть и не стоила армии сражения, но стóила жизни многим достойным людям, и я рассказываю об этом происшествии, чтобы показать, насколько дорого может обойтись отсутствие некоторых практических знаний. Там далеко, за “Колбасной Долиной”, за Позьером, в этой мешанине дыма и меловой пыли тянулась дорога. Когда-то, много лет назад — так нам казалось — это была государственная дорога, Route National, идущая от Альбера до Бапома. Она была четко обозначена на всех картах, и, поскольку шла прямо к объекту его атаки, молодой лейтенант попытался ее найти. Это было его первое командование — он только что прибыл из Канады, его прислали заменить кого-то из тех, кто отправился туда, куда уходят все хорошие солдаты. Взвод, которым он командовал, состоял примерно наполовину из ветеранов — людей, которые были в игре с самого начала, — и наполовину из новичков, таких же, как он сам, только что прибывших. Он знал все, чему мог его научить военный колледж. От кампаний Александра Македонского до последней Балканской войны — он мог подробно описать передвижения войск и стратегические ошибки, которые привели к победе или поражению в этих битвах. НО! Было кое-что еще, о чем не упоминалось в учебниках, не говорилось его инструкторами; заградительный огонь, такой глубокий и интенсивный, что, казалось, сквозь него не пролезет даже змея, и [велся он] прямо там, где должна была быть эта дорога. И хотя вокруг хлестали пулеметные пули, а “свистелки” прочесывали все поле, с обеих сторон от нее было не так уж и плохо. Накануне ночью, когда его назначили на взвод и показали ему его позицию на карте, он заметил эту дорогу и тут же решил, что отправится по ней и выйдет к своей цели. Приказы есть приказы, и солдаты подчиняются им. Храбрый? Почему нет, он и был таким. Несмотря на свою молодость и неопытность, никто не мог подвергнуть сомнению его мужество. Итак, найдя дорогу, он повел по ней своих людей сразу же, как только немного ослабел немецкий обстрел. Однако не успел весь взвод выйти на дорогу, как тяжелые орудия снова открыли огонь. Взвод в

это время как раз входил в глубокую ложбину на дороге, и лейтенант немедленно приказал им “укрыться” у ската — ближайшем в сторону противника. Более опытные люди были ошеломлены, и два сержанта начали протестовать, однако оба погибли стоя на ногах, когда на них обрушился град снарядов. Это была земля, с которой враг был изгнан всего несколько дней назад, и они знали все дистанции до дюйма — и также знали всё об этой ложбине на той дороге. Снаряды били по каменной брусчатке и взрывались, а осколки, не встречавшие преград ни с фронта, ни с тыла, просто косили людей, находившихся, как думалось им и лейтенанту, в укрытии. Единственными людьми, которым удалось спастись, было несколько опытных старожилов, которые прошли через мясорубку и распознали в этом месте именно то, чем оно и являлось — ловушку. Они отказались в нее заходить и рассеялись снаружи, рискуя получить случайную пулю или осколок, вместо того, чтобы отправляться на то, что, как они знали, было верной смертью. Из пятидесяти первоначальных людей во взводе уйти смогло только пятеро. Тридцать человек были убиты сразу, включая лейтенанта. Даже в разгар большого сражения эту маленькую трагедию заметили и прокомментировали среди чинов и подразделений в окрестных частях. Поэтому я рассказал об этом здесь, как о примере того, чего может стоить младшему офицеру отсутствие практического опыта. Любой из этих старых, опытных сержантов мог бы провести взвод через этот клочок земли и занять свои позиции сравнительно недорогой ценой, — если бы только с ними посоветовались. Через несколько дней мой собственный Двадцать первый батальон двинулся вперед и занял “Дорогу в углублении” на окраине Курселетт, где и оставался в течение нескольких дней, пока его не сменил Двадцатый батальон. Именно здесь, на Сомме, мы впервые познакомились с настоящими блиндажами. Во Фландрии нам приходилось довольствоваться построенными из мешков с песком хижинами, так как было слишком мокро, чтобы долго копать. Однако здесь почва была покрыта прочным меловым слоем, и немцы построили замечательную систему подземных галерей и камер на глубине не менее тридцати футов. Многие из этих комнат были обставлены со всеми удобствами, которые можно было найти в обычном доме. Часть мебели была довольно грубо сколочена на месте, но бóльшая ее половина была украдена из окрестных деревень. В одном из таких мест, у стены, стояло огромное зеркальное стекло (трюмо) высотой не менее шести футов. Мне рассказывали о другом помещении, в котором стояло пианино. Эти “фрицы” действительно верили в то, что нужно устроиться поудобнее, и хуже всего было то, что мы не оставались там достаточно долго, чтобы насладиться плодами их труда. Нам нужно было продолжать двигаться — и заставлять двигаться врага. Эти боевые действия были настолько же близки к “маневренной войне”, как и любые другие во время войны, и, вероятно, такими же, какими они когда-либо будут в любых будущих войнах, поскольку где бы ни остановился враг, пусть даже на ночь, он зароется [в землю] и соорудит хоть какие-то окопы. С современной артиллерией и щедрым расходом боеприпасов, к которому нас подготовила последняя война, не будет никакой возможности, чтобы какие-либо значительные силы оставались на открытом месте и отдыхали более часа или двух. Если они попытаются это сделать, их сотрут с лица земли.

К этому времени все канадцы были перевооружены винтовкой “Ли-Энфилд”, и бóльшая часть времени, проведенного на тренировках перед вступлением в состав Четвертой армии, ушла на ознакомление с ней. Проводились определенные учебные стрельбы на импровизированном стрельбище, но в основном это была недавно разработанная “стрельба с ходу”, при которой солдаты должны были стрелять по рядам мишеней высотой около трех футов, приближаясь к ним с двухсот до двадцати ярдов. Такая стрельба велась от бедра и была, в первую очередь, предназначена для того, чтобы удержать противника за бруствером до тех пор, пока наступающие не окажутся в пределах досягаемости метания гранат. Позже, когда количество автоматических винтовок (пулеметов “Льюис”) увеличилось, такого рода стрельба в значительной мере сошла на нет, но в любом случае она никогда не была настолько хороша. На практике, на сравнительно ровном поле, это оказалось весьма эффективным, но, как и многое другое, когда дело дошло до реального боя, марша, замешательства и ползания по изрытому снарядами и загроможденному колючей проволокой полю битвы, такая стрельба оказалась совсем иной. Это вещь, которую можно и нужно постоянно повторять, — каждый офицер, да и каждый солдат, должен понимать, что после всей подготовки, которую он может получить в мирной обстановке, ему еще многое предстоит узнать, и научиться этому можно только в реальном бою. В то время как у “Энфилда” ствол был примерно на шесть дюймов короче, чем у “Росс”, штык был соответственно длиннее, так что общая длина с закрепленным штыком была примерно такой же. Еще раз был пройден инструктаж по использованию штыка — чтобы почувствовать и сбалансировать новое оружие — во время которого было обнаружено, что “Энфилд”, с бóльшим весом прямо в руках, гораздо проще в обращении, чем “Росс” с ее длинным стволом и, соответственно, тяжелым дульным срезом. Штыки могут быть необходимым злом. Не уверен, что выбросил бы их полностью, но если бы я что-то и сделал, то никогда бы не примыкал их до тех пор, пока вы не окажетесь в нескольких ярдах от врага. Они являются серьезной помехой, когда дело доходит до точной стрельбы, и, безусловно, бесполезны на расстоянии в сто или более ярдов от противника, однако было (и, насколько я знаю, остается) обычной практикой примыкать их в начале атаки, независимо от того, как далеко она начинается. Если бы у каждого человека был пистолет, я бы без колебаний сказал, что от штыка можно было бы отказаться как от ненужного бремени. В окопе они практически бесполезны. Там штык сам по себе, используемый как меч, гораздо эффективнее, а на открытом пространстве вы редко когда вступите в рукопашную схватку с врагом, если у вас есть хорошее стрелковое оружие и вы знаете, как им пользоваться. Теперь, несмотря на то, что я вполне готов согласиться с тем, что какое-то холодное оружие является очень полезной частью снаряжения солдата, не думаю, что подходящее место для него — на дульном срезе винтовки. Для быстрой и точной работы, которая необходима в ближнем бою, винтовка должна быть настолько короткой, легкой и удобной, насколько это возможно без ущерба для ее эффективности. Подвесить фунт или более того металла на конец ствола — самый верный из известных мне способов помешать стрелку использовать свое оружие в качестве огнестрельного. Там, где разница между жизнью и смертью зависит от способности человека произвести точный прицельный выстрел за одну секунду или около того — во всяком случае, до того,

как сможет выстрелить другой его товарищ, — этот недостаток вполне может оказаться решающим фактором. Мачете или боло представляют отличное оружие для настоящего рукопашного боя; или же, если угодно, в таком же качестве можно использовать хорошо заточенный штатный штык, — как короткий меч. Я пытаюсь подчеркнуть, что его не следует присоединять к винтовке, за исключением случаев, когда винтовка вышла из строя, или закончились патроны. Я часто видел, как солдаты шли в бой с винтовками на плече, но всегда с примкнутым штыком, даже если до ближайшей вражеской позиции оставалось миля, и несколько раз видел, как штык действительно применялся для запугивания пленных — но редко когда для каких-либо иных целей. В одном из редких случаев один из наших людей, обезумев от жажды крови, напал на небольшую группу, поднявшую руки в знак капитуляции. Он успел проткнуть двух или трех человек, прежде чем был скручен своими товарищами. Тому парню было все равно, штык у него или дубинка. В подобных обстоятельствах один из наших людей проломил голову немцу киркой. Среди немногих сувениров, которые я привез домой, есть обыкновенный столовый нож, хорошо заточенный, которым раненый немец убил раненого канадца, после чего второй канадец, тоже раненый, забрал нож и прикончил немца. Когда это произошло, все трое лежали в одной воронке, а вокруг них бушевала битва. Так как мне нужен был нож — свой я потерял — я взял этот и использовал его для других целей до конца войны. Единственный случай, который попал лично мне на глаза, когда войска противника действительно использовали штыки en masse,165 был случай, когда рота хайлендеров вступила в бой с крупными силами прусской гвардии. В те несколько минут, что она длилась, это была ужасная борьба; и когда я сидел и смотрел, бессильный помочь, хотя у меня был пулемет, в моей памяти вновь возникли прочитанные мной рассказы о Баннокбёрне и других кровавых битвах шотландской истории. Эти мускулистые шотландцы были просто непобедимы, и вскоре на ногах не осталось стоять ни одного вражеского человека — и ни одного взятого в плен. Славно? Да, все так и было, но вот я сидел, наготове, с хорошим пулеметом, менее чем в сотне ярдов, и если бы эти “Дамы из ада”166 просто остались в траншее, я мог бы уничтожить весь вражеский контингент без всяких потерь. Именно на Сомме канадцы впервые вступили в контакт с австралийцами. Конечно, здесь и там, в отпуске в Лондоне и других местах, мы часто видели отдельных людей, но никогда не видели их как организованную силу на фронте. Сейчас есть кое-что, чего я никак не мог понять в этой связке под названием АНЗАК (австрало-новозеландский армейский корпус). Хотя все они прибыли “из-под земли”167 и были включены в один и тот же корпус, между людьми из двух стран существовала огромная разница. С новозеландцами, как и с южноафриканцами, канадцы всегда были в наилучших отношениях, но канадцы и австралийцы, казалось, всегда друг с другом враждовали. Немало ожесточенных и кровавых боев разыгрывалось за линиями траншей между подразделениями обоих формирований, когда им случалось[165]

встречаться — в каком-нибудь estaminet[168] или в другом месте отдыха. Если для этого когда-либо и была какая-то реальная причина, я так и не узнал ее, но это был неоспоримый факт. Они просто не смешивались, вот и все. Как известно всему миру, перед прибытием во Францию АНЗАК получил добротную трёпку в Дарданеллах, где, насколько я знаю, они проделали [там] очень хорошую работу. Задача, поставленная перед ними, была просто невыполнима, но справились они превосходно. После того, как их вывели с восточного театра военных действий и после длительного периода необходимого отдыха, они были отправлены во Францию, где их расположили на участке Вими-Ридж, который французам наконец удалось отвоевать от немцев после месяцев отчаянных боев, но их несчастливая звезда как бы следовала за ними, так как они очень быстро потеряли позиции, которые оставались в руках противника до тех пор, пока не были отбиты и окончательно удерживались канадцами в апреле 1917 г. Следующим их заданием было крупное сражение на Сомме, и в течение нескольких недель они наносили удары по немцам в районе Позьера, добившись небольших успехов, но не сумев совершить ничего, что можно было бы назвать настоящим наступлением. Их потери были очень тяжелыми — как и везде. Их неспособность добиться чего-либо не была, конечно, связана с тем, что они не пытались, но факт остается фактом: когда они передали позицию канадцам, те в течение двух часов отбросили противника дальше, чем австралийцы смогли сделать за месяц. Но все это уже история, и мне не стоит на этом останавливаться. До сих пор я называл [это место] “Сомма”. Возможно, мне следует объяснить, что, хотя вся эта великая битва была описана таким образом, конкретный регион, в котором мы (канадцы) действовали, на самом деле находился не на самой реке Сомма или вдоль нее, а на одном из ее притоков — реке Анкр. Но это способ сражений в большом масштабе. Обычно они обозначаются какой-либо особенностью местности, городом, рекой или горой, но, вследствие своего обширного характера операции, вероятно, растянуты на многие мили в обе стороны. Просто сравните некоторые из “крупных сражений” мировой войны с другими, предыдущими, великими сражениями в истории. Геттисберг, Чикамога, Антиетам, Миссионерский хребет и Лукаут-Маунтин вместе взятые, — если предположить, что в них участвовали совершенно разные войска с обеих сторон, — не имели такого большого количества людей, как в этой битве на Сомме, и она, в свою очередь, была ничтожной по сравнению с другими, более поздними сражениями. А когда дело доходит до артиллерийского огня — ну можно и руками разводить. Во многих крупных сражениях в течение двадцати четырех часов выпускалось больше снарядов, чем за всю американскую гражданскую войну, и больше, чем выпустили все объединенные армии Наполеона за все годы, пока он дико мчался по всей Европе. Если мне не изменяет память, японцы на реке Ялу[169] имели фронт около тридцати миль и около двухсот тысяч бойцов. Вероятно, это был рекорд до наступления более поздних неприятностей, но и она выглядит мелкой по сравнению с более поздними цифрами.

У меня нет достоверных данных ни о количестве участвовавших в боевых действиях, ни о протяженности фронтов за последний год войны, но даже в 1916 году, о котором я пишу, Четвертая армия Роулинсона насчитывала четыреста тысяч боевых войск и, я полагаю, французы, которые также принимали участие [в сражении], справа от нас, имели столько же, а активный участок фронта простирался по крайней мере на пятьдесят миль, — и на каждом более или менее занятом фланге, участки имели, вероятно, такую же протяженность, чтобы удержать противника от снятия войск с этих позиций и отправки их на активный участок. На русском фронте цифры просто ошеломляют. Одних только пленных иногда насчитывалось несколько сотен тысяч. Если подумать, то какой, по-вашему, будет следующая война? Можем ли мы рассчитывать на то, что справимся с четырьмя или пятьюстами тысячами человек, которыми располагает наше нынешнее учреждение? Ich glaube nicht.[170]