Стрелок ушел на войну

Глава 5. Траншеи

Глава 5 Траншеи Сражение при Лоосе происходило в тот период, который оказался нашим последним пребыванием в тех окопах возле Плугштирта. Когда мы выступили снова, то в ту же ночь прошли далеко на север. На передовой прошел слух, что нас направляют в “Чистилище” и после обычного тяжелого марша под дождем, мы остановились днем в городке Ля-Клит, который оказался местом нашего постоя на протяжении многих месяцев. Пехота осталась там на отдых на несколько дней, но мы, пулеметчики, пошли дальше и заняли несколько позиций поддержки вдоль дороги Ипр — Нёв-Эглиз, возле Гроот-Виерстраат, сменив там кавалерийский полк короля Эдуарда,69 который, как и вся кавалерия, действовал как [обычная] пехота. В начале октября начались дожди, которые продолжались, с небольшими перерывами, до апреля следующего года. Мы читали о том, как солдаты герцога Веллингтона “проклинали грязь во Фландрии”. Нет сомнений в том, что они это делали, но держу пари, что если бы некоторые из этих ветеранов услышали, что говорили мы во время марша от Дранутрэ к Ля-Клит, они бы повесили головы от стыда. Проклятия, как и бóльшая часть всего остального, со временем улучшались и наша современная лексика теперь гораздо богаче, чем у наших предков. Когда пришел приказ двигаться, дождь как раз припустился. Конечно, стояла ночь — передвигаться по дорогам в дневное время не было никаких шансов. Как я хорошо помню, мы прошли Кеммель, потому что это была деревня, в которой был сделан короткий привал для отдыха, и я просто “откинулся” на спину, посередине дороги, закинул голову на ранец, и мгновенно провалился в крепкий сон. Я не был одиноким, большинство других сделали то же самое. Полагаю, остановка длилась самое большее десять минут, но за это время я получил ночной отдых, и не был “поющим под дождем”, а спящим под дождем. Затем мы поднялись и пошли дальше. Наша позиция, когда мы все, наконец, добрались до нее, была угловой в юговосточном “углу” Ипрского выступа, наш левый [фланг] находился напротив деревни Сент-Элуа и наш фронт протяженностью около одиннадцати сотен ярдов на батальон, простирался до дороги Фоормезееле — Висшаетт. Справа от нас располагался Девятнадцатый батальон, занимавший примерно такой же фронт. Прямо напротив нас находился Bois Quarante,70 перед которым были передовые немецкие траншеи. Расстояние между нашими позициями варьировалось от примерно семидесяти ярдов справа, до более чем двухсот ярдов слева, где немцы занимали господствующую высоту, обозначенную (на наших картах) как “Ферма Пикадилли”, примыкавшую к возвышенности в деревне Сент-Элуа, обозначенной как “Курган”. Позади нашей передовой линии, на расстоянии от четырехсот до шестисот ярдов, находилась наша вторая линия [позиция[69]

поддержки], которая на самом деле не была линией как таковой, а представляла собой лишь ряд редутов, или, как мы их называли, “опорных пунктов”, с участками готовой траншеи тут и там. Эти редуты были скрыты среди деревьев Bois Carre[71] и других лесов, названия которых я позабыл. Позади нее, на расстоянии от восьмисот до двенадцати сотен ярдов, проходило то, что называлось как линия G.H.Q. (Главного командования), которая являлась нашей последней оборонительной линией. В то время, когда я там был, эта линия оставалась незанятой, но это было то место, где немцы были остановлены во время их большого “рывка” в марте 1918 года. Сразу за ней находился “Риджвуд”, большой лес, где стоял штаб батальона и где мы создали кладбище. Я вдаюсь в подробности об этом только потому, что мы оборудовали в этом месте свой дом на восемь месяцев, и я время от времени буду ссылаться на эти места [по мере того], как мы идем дальше. Двадцатый и Двадцать первый батальоны действовали совместно, чередуясь друг с другом на передовой линии и на линии поддержки; Восемнадцатый и Девятнадцатый батальоны делали то же самое справа от нас. Эти четыре батальона составляли Четвертую бригаду Второй дивизии Канадских Экспедиционных Сил (Канадского армейского корпуса). В течение первых нескольких дней, после прибытия на новое место, пулеметы были выставлены в отдельно стоящих зданиях (я должен сказать, руинах) непосредственно за линией G.H.Q., где мы сменили подразделение кавалеристов полка короля Эдуарда. В то время я являлся первым номером, имел почетное звание ланс-капрала и отвечал за один из пулеметов. Наш пулемет стоял среди руин нескольких зданий фермы, которые на наших картах были обозначены как “Капитанский мостик”. Внутри развалин было оборудовано несколько хороших пулеметных гнезд и, хотя по нам часто вели сильный артиллерийсий огонь, потерь мы не имели. На самом деле, в течение последующих месяцев, пока мы оставались в этом секторе, мы использовали их в качестве места отдыха, предпочитая отправляться туда, а не возвращаться обратно в деревню Ля-Клит, где у подразделения был так называемый “Лагерь отдыха”. Это была такая шутка. Наиболее напряженная работа, которую мы когда-нибудь должны были делать, выполнялась, когда мы возвращались в лагеря отдыха. Правда, существовал шанс помыться и получить чистую одежду, но вскоре возле “Капитанского мостика” мы устроили свою собственную баню и организовали себе помывку. Некоторые из солдат могли пойти в городишко, но некоторые из нас предпочитали оставаться “дома”, хотя он являлся объектом довольно тяжелых обстрелов через неравные промежутки времени. Здесь мы немного прервемся, пока я немного расскажу о немецкой системе шпионажа, с которой мы столкнулись в полевых условиях. Сегодня Бельгия состоит из конгломерата народов. Со времен Цезаря, который упоминает о белгах как об одном из самых свирепых и воинственных племен, с которыми он встречался во время своего завоевания Галлии, данный регион был своего рода полем боя, открытым для всех. На протяжении почти двух тысячелетий, частично или полностью, время от времени он был под контролем римлян, немцев, испанцев, англичан и французов, так что легко понять, что нация несколько смешалась. Однако мы можем игнорировать все из них, кроме двух, из которых, как мы теперь знаем, со

стоит Королевство, — двух, но на самом деле совершенно разных наций — фламандцев, родственных голландцам, живущим в Нидерландах, которые занимают местность вдоль северного побережья, известную как восточная и западная Фландрия, и жителей Брабанта и других провинций на юге. Эти последние говорят на французском языке, тогда как фламандцы придерживаются своего фламандского. Вскоре после начала войны выяснилось, что если франкоговорящие бельгийцы в основной своей массе оказались очень преданы своей стране, то бóльшая часть жителей Фландрии, скрыто или явно, была дружески настроена по отношению к германскому делу. Поскольку мы, канадцы, провели в той части страны год или больше, у нас было достаточно возможностей убедиться в этом. Люди вели себя по отношению к нам, как правило, угрюмо и недружелюбно. Было трудно получить информацию, и она часто была заведомо ложной. Позади [передовых] линий, некоторые из них держали небольшие бистрó (их называли “Хербергами”), и они были достаточно умны, чтобы собирать с нас все наши деньги, которые могли получить, — так же, как это делали французы, когда мы перебрались ниже, в Пикардию, — но фламандцы никогда не выказывали даже малых признаков настоящего дружелюбия, с которым нас приветствовали французы. Однажды ночью наша группа сидела в кабачке в деревне Ля-Клит. Сержант в нашей группе купил на круг напитков и, как только он вытащил горсть серебряных монет, чтобы расплатиться, то заметил одну особенно яркую новую монету. Это был бельгийский франк и, когда он прошел к владельцу, тот тоже обратил на нее внимание, — на [аверсе] был изображен король Альберт.[72] Человек взял ее, посмотрел, а затем умышленно плюнул на нее, и в то же время почти выкрикнул: “Ба, это он развязал войну, ------”. В группе нас было четверо, все стояли близко друг к другу, и если наши действия когда-либо и были единодушны и синхронны, то это было в тот самый раз. Человек, передававший деньги, стоял чуть ближе и ударил его первым, но каждый нанес, по меньшей мере, один хороший удар, пока не упал стол. Присоединились несколько других местных жителей и все хорошо провели время, пока не прибыла военная полиция и не взяла ситуацию под контроль. Все место было разломано, и я подозреваю, что многие канадские солдаты той ночью вернулись обратно на постой с одной или двумя бутылками, которые им удалось прихватить во время скандала. Военная полиция, проинформированная об обстоятельствах, решила, что парень получили только то, что заслужил, и не предприняла никаких других действий. Это просто пример, чтобы проиллюстрировать характер этих людей. Весь регион являлся гнездом для шпионов, некоторые из них время от времени выявлялись, но, вероятно, большинство из них прошло всю войну, не будучи обнаруженными. Было довольно широко распространено мнение, что немцы на протяжении многих лет “рассаживали” шпионов в этом районе; на самом деле я полагаю, что нет сомнений в том, что они делали то же самое по всей Франции.

Никто не знает, сколько схем применяли эти люди для получения информации по всему фронту. Какое-то время они использовали ветряные мельницы, передавая кодом сообщения по буквам, поворачивая лопасти ветряков. Потом выяснилось, что у всех мельниц, когда они не работают, лопасти должны стоять под точно определенным углом. То, что они используют голубей, было хорошо известно, но в течение длительного времени являлось загадкой, как они проносили птиц из “Германии”. Когда однажды вечером, после наступления сумерек, один из наших людей случайно увидел маленький парашют, опускающийся с неба на приличном расстоянии позади передовой линии, головоломка была решена, так как в клетке, присоединенной к парашюту, сидело четверо голубей. Они были переданы в наш разведывательный отдел, и если там не смогли эффективно использовать их, то эти люди были не так умны, как я о них думал. Подобную возможность отправить вводящую в заблуждение информацию едва ли стóит упускать из виду. В другом месте, недалеко от Вульвергейма, в старой стене разрушенного здания фермы мы обнаружили все еще установленный гигантский перископ, который выходил из первого этажа вверх через дымоход. С помощью такого устройства было очень просто отправлять сообщения, просто используя фонарь у нижнего зеркала. Несомненно, были определенные люди, которые сделали переходы туда и обратно через линию фронта своим регулярным бизнесом. Это было совсем не так трудно, как может показаться. Под видом одного из наших солдат, они могли выходить прямо к передовой линии и бродить до тех пор, пока не находили подходящее место и просто ползли к нему. У нас тоже были некоторые [люди], кто делал такие же вещи, но подругому, и, полагаю, не так часто, как противник, поскольку те ребята были как дома и знали каждый дюйм земли. Однажды утром, сразу после подъема, я схватил немца, который заблаговременно перелез через наш бруствер. Он сообщил, что является канадским офицером, но так как он был одет в полную немецкую форму, я не принял его слова на веру, а отправил его под стражу. Он поклялся, что сделает со мной какие-то ужасные вещи, но они так никогда и не произошли. Солдаты на фронте редко имеют возможность слышать о подпольной работе разведывательной системы, так как бóльшая часть их работы ведется в тылу. На самом деле, для любого шпиона выпытывать информацию у людей с передовой, — это пустая трата времени. Они ни черта знают, кроме того [очевидного факта], что находятся здесь, — и жалеют, что не в другом месте. Начертание линий траншей и создание любых новых оборонительных сооружений почти всегда можно обнаружить из самолетаразведчика, что обе стороны делали постоянно. Нет, шпион приступает к своей работе в тылу, вокруг штаб-квартиры. Конечно, он может выведать какую-то незначительную информацию у любого простодушного солдата в каком-то кабачке, когда какое-либо подразделение возвращается назад на передовую, но она редко имеет большую ценность, поскольку солдат ничего не знает об этом, и болтает только ради следующей порции спиртного. То, что в наших собственных рядах было несколько шпионов, не вызывает сомнений. Один из тех, о которых я знал, был сержантом, отвечавшим за колонну грузовиков снабжения, которые осуществляли подвоз грузов из базы в Сент-Омере. Я говорю, что он был шпионом. Ладно, так или иначе, он был на жалованье у противника, но его основной работой было принимать сообщения от настоящих шпионов в штабе и

передавать их другим агентам в конце своего маршрута, который в то время находился в деревне Ля-Клит, где располагался наш батальон, когда он не был на передовой линии. Это был благообразный, порядочный парень, очень популярный среди [военнослужащих] всех чинов. Не буду упоминать его имя, поскольку он был выявлен долгое время спустя, уже во Франции, и думаю, с ним разделались обычным способом, хотя никогда не слышал что-либо определенное по этому делу после того, как он был арестован, и его увезли. Хуже всего было то, что он был настоящим канадцем, что затрудняет понимание того, каким образом он перешел на “ту сторону”. Слава Богу, он не был военнослужащим нашего батальона. У нас были хорошие, из первых рук, доказательства того, что враг был хорошо осведомлен о наших передвижениях, поскольку они поприветствовали нас по номерам наших батальонов сразу же, как мы прибыли на передовую и довольно часто делали это впоследствии. Сомневаюсь, что наша сторона когда-либо была равна им в этом отношении. Там, где большинство населения было настроено против нас и других наших товарищей, это было почти безнадежным делом. Возможно, это одна из причин, почему они не пытались осуществлять рейды в траншеи ради захвата военнопленных, как это делали мы, — ведь это был единственный способ, обнаруженный нами, с помощью которого мы могли узнать, какие войска нам противостоят. Они (немцы) осуществляли рейды в траншеи во Франции, возможно потому, что там у них не было такой хорошей системы шпионажа с помощью мирных жителей. Однако вернемся к нашей истории о делах, происходивших на “Капитанском мостике”. Однажды утром, вскоре после того, как мы заняли там позицию, я сидел на чердаке с сеном вместе с Бушаром, осматривая местность, когда послышался выстрел, очевидно сделанный поблизости, а затем мы услышали крик из траншеи на небольшом расстоянии справа от нас (это был ход сообщения, называвшийся “Маковый переулок”) и увидели там несколько человек, несущих другого к дороге. Бу схватил меня за руку и произнес: «Он там, Мак, тот человек, который выстрелил в него, этот --------сын”. Я посмотрел туда, куда он указывал, и, конечно же, крадущаяся фигура спускалась вдоль изгороди, которая скрывала ее от людей, находившихся в “Маковом переулке”, но делала ее открытой с нашей позиции. Я взял свой бинокль и увидел, что человек не был в униформе, но у него была винтовка и безусловно он пытался избежать обнаружения. Он смотрел туда, где вокруг входа в траншею собралась группа, и, пока смотрел на нее, сунул винтовку под кучу мусора и кусты, которые росли вдоль изгороди, а затем стал ползти в сторону леса — думаю, он назывался “Кленовой рощей”. У меня не было времени, чтобы подумать, просто я действовал под влиянием импульса. Тщательно прицелившись, я выстрелил в середину [туловища], и он упал. После этого я начал чувствовать себя немного неуверенно. В глубине своего сердца я знал, что был прав, но все произошло так быстро и все вокруг на несколько мгновений стало настолько странным, что я был в растерянности относительно того, что делать. Результатом стало то, что я умолял Бушара сохранить тайну, и мы пошли вниз и присоединились к остальным на завтраке. Позже в тот же день, пришел НортонТейлор. В то время он был сержантом, но хорошим солдатом и моим личный другом, и я рассказал ему все об этом, и поскольку начало темнеть, мы вышли, чтобы посмотреть. Конечно, мы обнаружили мертвого парня. Он был одет в обычный костюм, который носили местные фермеры, и кроме его одежды, больше при нем ничего не было. Вскоре я обнаружил винтовку, которую он спрятал, ею оказалась французская винтов[56]

ка “Лебель”.[73] Он даже не извлек пустую гильзу, и в магазине оставалось еще три патрона. Хью, то есть Нортон-Тейлор, согласился со мной, что чем меньше говорить об этом деле, тем лучше, так что мы просто перетащили тело под изгородь и оставили его там вместе с винтовкой. С того дня и по сей день я никогда никому не рассказывал об этом. В последующие дни имели место многочисленные случаи такого убийственного снайпинга позади нашей линии, некоторые из преступников были пойманы и казнены toute de suite.[74] Пятнадцатого октября весь батальон выдвинулся на передовую (я запомнил эту дату, потому что это был мой день рождения), и на следующий день меня отправили на поиск подходящей огневой позиции, с которой мы могли беспокоить противника пулеметным огнем. Такой способ работы пулеметов являлся новым, но затем в течение последних нескольких месяцев был усовершенствован канадцами. Очень скоро это стало обычной процедурой и каждая пулеметная команда, где бы она не находилась, устанавливала один или два пулемета для ведения беспокоящего огня, если противник был в пределах досягаемости. Я организовал хорошее снайперское гнездо в развалинах старой фермы, названной “Снайперским амбаром”. Предполагаю, что такое название было дано, потому что когда мы впервые туда пришли, то обнаружили тело французского солдата, лежащего с винтовкой, ствол которой был вставлен в маленькое отверстие в кирпичной стене, и восемь убитых немцев, лежащих перед ним. В конце концов, они достали его, но прежде, чем они сумели это сделать, он, безусловно, получил хороший счет в свою пользу. Это место, как и все хозяйственные постройки в этой части страны, представляло собой преимущественно кирпичное здание, вернее, группу зданий, состоящей из жилого дома, конюшен, сараев и всего остального, все они соединялись и были построены вокруг своего рода внутреннего дворика — открытого пространства или двора для хранения навоза. По частым обстрелам, которые пережила ферма, было очевидно, что немцы считали, что она непрерывно использовалась и используется нашими войсками, в то время как на самом деле ее никто не занимал на протяжении почти года. Поэтому, когда мне сказали выбрать хорошую позицию для беспокоящего пулемета, я решил, что “Снайперский амбар” окажется достаточно хорошим местом. Он находился всего примерно в четырех сотнях ярдов за нашей передовой линией и менее чем в пятистах от немцев, но располагался поперек узкой лощины, на одном уровне, а в некоторых местах, и на несколько ярдов выше траншей противника. Это был идеальный наблюдательный пункт, так как оттуда мы могли просматривать местность, простиравшуюся, по крайней мере, на милю за позициями наших товарищей, в то время как из нашей передовой траншеи мы могли видеть только узкую полоску нейтральной полосы между двумя позициями. Когда я проверял место в первый раз, немцы сделали то, что в дальнейшем мы узнали как их “ежедневную ненависть”. То есть, они положили в это место пятнадцать или двадцать снарядов. Ну, это не выглядело слишком здорово, но после небольшой

разведки вокруг, я заметил, что, в то время как здания несут признаки частых и тяжелых обстрелов, на земле перед ними практически полностью отсутствовали воронки. Осторожно передвинувшись ползком к забору, который окружал участок сада перед домом, я быстро решил, что это как раз место для пулемета. До этого, в Мессинах, я заметил, что когда наш пост для ведения беспокоящего огня находился перед группой зданий, противник упорно обстреливал здания, но никогда, за исключением случаев “недолетов”, снаряд не попадал рядом с нами. Между оградой и ближайшим строением было не менее ста ярдов, и способ, которым стреляли немцы в те дни, характеризовался изобильной тратой снарядов. Если бы они захотели, то могли бы ложить снаряд на каждые пять футов траншеи. Мы немного обкопались и отстроились буквально за оградой, соорудив хорошее небольшое [пулеметное] гнездо, достаточно большое для двух человек и пулемета. (Не скапливайте полдюжины людей в одном месте, где один снаряд может вывести из строя целое подразделение). Кроме пулемета, я всегда имел под рукой винтовку, и много времени тратил на проверку дальностей до разных точек, расположенных за неприятельской линией. То же самое я делал и с пулеметом. Вокруг было великое множество воронок, наполненных водой, и было достаточно просто выстрелить, чтобы всплеск показал попадание, хотя нужно было соблюдать осторожность, и выбирать подходящий момент. Делать это рано утром было нехорошо по двум причинам: мы стреляли на восток и условия освещенности были очень плохими, ну и, как правило, воздух был достаточно прохладным, чтобы вызвать видимый выброс пара возле дульного среза — как легкий дымок. Поскольку у врага, несомненно, были хорошие наблюдатели, это привело бы к тому, что они выкурили бы нас оттуда. Но во второй половине дня, когда свет играл в нашу пользу и температура была умеренной, мы делали это очень хорошо. С самого начала этого боевого путешествия, мы могли наблюдать множество отдельных людей и групп. Иногда, в последнем случае, мы могли дать по ним очередь из пулемета, возможно даже два или три раза за день; могли выстрелить по одиночному человеку с винтовкой, но не предпринимали никаких попыток начать регулярную снайперскую кампанию по той причине, что наша линия фронта находилась в плачевном состоянии разрухи и наши люди при передвижении вдоль передовой линии вынуждены были подставляться, и как только враг внешне успокаивался, мы делали то же самое. Однако ночью мы регулярно обстреливали перекрестки, основные траншеи и насыпи, которые, как показывали наши ежедневные наблюдения, использовались регулярно. Поскольку наша позиция находилась на виду у противника, было необходимо разработать какие-то средства, чтобы скрыть дульные вспышки пулемета. Поначалу мы просто повесили экран из мешковины примерно в двух футах перед дулом, но это было не очень удовлетворительно, поскольку вскоре пули пробили отверстие, достаточно большое для того, чтобы некоторые искры вылетали наружу. Тогда наши оружейники сделали множество приспособлений, которые выглядели (и являлись таковыми) очень похожими на обычные глушители, использовавшиеся на бензиновых двигателях. Они хорошо останавливали вспышку, но были настолько тяжелыми, что будучи установленными на дульный срез пулемета, они не только изменяли все наши вертикальные установки прицела, но и сильно снижали точность оружия. У меня были некоторые мои собственные идеи, и, рано или поздно, я нашел время для похода на наш оружейный склад и провел некоторые эксперименты, сделав, в конечном счете,

устройство, которое прекрасно работало. Оно было немного сырым по конструкции, но работу оно выполняло. Изготовил я его из гильзы от французского 75-мм снаряда. Сначала я отрезал полосу шириной около двух дюймов с одного бока — от донца и до дульца — а затем приклепал узкую полоску из листовой стали вдоль противоположной стороны; эта полоска выходила за край дульца гильзы, и имела на конце обычную защелку для крепления штыка, наподобие тех, которые использовались на ружьях времен Гражданской войны. В донце гильзы я вырезал отверстие около дюйма в диаметре, находящееся на одной оси с осью ствола пулемета. После этого внутри гильзы я приклепал три фланца, изогнутые сверху вниз и к переду примерно на полдюйма. Это было все, что понадобилось на первых порах. Спереди вспышки отсутствовали, но мы нашли, что иногда некоторые из искр, которые отклонялись вниз и вылетали из открытой нижней части устройства, давали слабый огонек. После этого я добавил два небольших крюка, приклепав их спереди (в донце) гильзы, и повесил на них полосу мокрой мешковины из-под мешка с песком, завернув углы назад и прикрепив их к ногам треноги. Имея такое приспособление, я сидел на вершине нашего бруствера в пределах семидесяти пяти ярдов от передовой линии “фрицев” и стрелял в свое удовольствие. Оно было не настолько тяжелым, чтобы нарушить точность и оказывало лишь небольшое влияние на превышение траектории, в чем мы очень скоро убедились. Я не знаю, делались ли они еще. В одну из ночей наш полковник вышел вместе с группой офицеров, чтобы посмотреть на его работу, и одобрил его. Через примерно месяц после того, как мы заняли линию фронта вокруг “Капитанского мостика”, события пошли своим чередом. Однажды на нашем участке случилось своего рода генеральное наступление, чтобы дать высшему командованию возможность испытать некоторые новые дымовые снаряды и бомбы. Это, как я полагаю, был первый раз, когда использовалась дымовая завеса. Наш батальон занял первую траншею и стоял там в готовности на случай контратаки, а мы — пулеметчики — взяли пулеметы и установили их для прикрытия, при необходимости, продвижения нашей пехоты. Оказалось, что мы не понадобились, и поэтому мы просто сидели там и смотрели на спектакль, который никогда не видели. При определенном сигнале, все орудия позади нашей передовой линии, начали стрелять этими новыми дымовыми снарядами сплошным огневым валом поверх немецкого бруствера; при падении каждый снаряд он взрывался, выпуская плотное облако дыма, который вскоре стал плотной стеной, через которую никто ничего не смог видеть. После этого вперед выходили наши гранатометчики и бросали несколько ручных гранат в траншеи противника, а затем возвращались, даже не пытаясь захватить какую-либо часть траншеи или пленных. Казалось, что с нашей стороны все идет хорошо, но немцы естественно ожидали начала общего наступления, поэтому они лупили снарядами по всем нашим траншеям, и разрушали абсолютно все. Это был, пожалуй, наихудший обстрел, с которым мы столкнулись, и он, безусловно, уничтожил в первую очередь те траншеи, которые были не слишком хороши. В то время почти непрерывно лили дожди, и вокруг не было ничего, кроме грязи, — грязь, грязь повсеместно. Укрепления просто размокли, как растаявшее масло и приходилось постоянно закладывать их мешками с песком. В довершение всего, немцы занимали возвышенности и были места, где они могли запруживать воду, удерживая ее, пока не пойдет необычно сильный дождь, после чего открывали плотину и давали нам возможность в полной мере нахлебаться этой порцией. Я

видел, как вода поднималась на шесть или семь футов в наших траншеях менее чем за час, и в некоторых местах в наших ходах сообщения она могла доходить до уровня головы человека, а однажды ночью там утонул человек. В таких условиях копать было невозможно и лучшее, что мы могли сделать, это строить баррикады или брустверы из мешков с песком. Они давали некоторую защиту от пуль и мелких осколков, но были бессильны против прямых попаданий снарядов всех видов, даже небольшая шрапнель разбивала их или пробивала насквозь. Однажды в нашей передовой траншее обрушилось более чем двести ярдов бруствера, и в течение более чем двух недель мы не могли соорудить его снова. По этой причине, когда человеку нужно было передвигаться для выполнения своей работы, он полностью появлялся на виду у немецких снайперов и даже ночью у нас постоянно появлялись раненые шальными пулями. В дневное же время можно было быть уверенным, что тот, кто передвигается, будет поражен, так как у немцев были хорошие снайперы, которые только таких возможностей и искали. Несмотря на такое невезение, наши люди смогли, наконец, соорудить своего рода экран, за которым, при содействии саперов, построили новую линию траншей чуть позади старой, которая затем была оставлена, за исключением постов прослушивания и двух-трех пулеметных позиций. Перед нашей позицией также был [выставлен] достаточно хороший забор из колючей проволоки. Кроме того, в то время немцы также получили свою долю несчастий и по ночам не сильно нас беспокоили, что позволило закончить все это строительство. Но в дневное время к нам всегда прилетало несколько снарядов и винтовочных гранат, и несколько навесных бомб,75 но нашим союзником была грязь, потому что она гасила взрывную волну, и если только снаряды не падали прямо на вас, то они не причиняли особого вреда. Самая тяжелая вещь во всем этом копании состояла в том, что вся система траншей здесь была не более чем одной большой могилой, и было трудно не найти тел в любом месте, где вы копали. Многие из этих могил были отмечены крестами, установленными товарищами с указанием имени, даты смерти и подразделения, но сотни из них были просто отмечены крестом или же оставались безымянными. Один из наших сержантов обнаружил могилу своего брата, который служил в Королевском стрелковом полку, а я наткнулся на могилу с надписью: “Майерс, Индианаполис, штат Индиана”, служившим в полку Принцессы Пэтс и указанием о том, что это первый человек [из полка], погибший в бою. Как впереди, так и позади наших линий, находились ряды старых английских и французских окопов, и все они были в той или иной мере заполнены телами, которые никогда не были захоронены должным образом. Также было много немцев, перемешавшихся среди них. При любой возможности, мы хоронили тела должным образом, но со многими из них нельзя было ничего сделать без ненужных дальнейших потерь в живой силе. Тем не менее, мы провели около месяца, расчищая все это месиво и траншеи, что бы они снова служили нам защитой, а почти в конце всего этого произошел инцидент, который изменил мои взгляды на войну. До этого времени я воспринимал ее как более-менее безличное дело и не искал специально неприятностей или кого-то, чтобы убить. Но 14-го ноября немецкий снайпер убил Чарли Вендта, одного из моих товарищей. Это поставило меня прямо на тропу войны.[75]

В течение октября потери среди пулеметчиков составяли трое раненых. МакНаб, Редпат и Ли были ранены в один и тот же день, и все трое были комиссованы по инвалидности и отправлены обратно в Блайти. На этом этапе игры уклонение от несения службы, если ты мог любым способом продолжать “служить”, считалось неспортивным, и все трое, когда узнали, что они должны будут покинуть подразделение, громко вопили. Позже такое отношение изменилось, и Блайти стала самой классной штукой, которую человек мог себе представить или пожелать, и [даже] потеря руки или ноги не рассматривалась слишком дорогой платой, чтобы выйти из ада, в котором ты находился. Ни один из нас до сих пор не задумывался слишком много о наших потерях. Установилась плохая погода и во время наихудших ее периодов, снайпинг был очень ограничен, так что мы часто ходили из окопа в окоп по открытой местности средь бела дня. То четырнадцатое число ноября месяца пришлось на воскресенье, и это был именно такой случай для передвижения по земле. Дождь задержал нашу смену Двадцатым батальоном примерно до полудня. Траншеи были забиты войсками, и это было настолько плохо, что, переговорив со своей группой, мы решили сэкономить несколько часов времени, отправившись по дороге. Все проголосовали за, поэтому я отправился первым, остальные последовали за мной с интервалом в пятьдесят ярдов. Наш маршрут проходил на виду у немцев, и мы добрались под прикрытие небольшого холмика без единого выстрела по нам. С этого момента мы были практически в безопасности, потому что местность частично закрывалась кустами и деревьями, и поэтому основная часть [группы] пошла прямо через этот закрытый участок. Но мы с Чарли Вендтом остановились на этом небольшом холме, чтобы распорядиться о смене пулеметного расчета, который я там разместил. Чарли оставался со мной несколько минут, а затем пошел сам, сказав, что встретится со мной в укрытии чуть дальше. Я продолжал разговаривать с Эндерсби, человеком, отвечавшим за пулемет, и вдруг все услышали крик Чарли: “О, Мак”, — и увидели его лежащим на земле примерно в сотне ярдах, пораженного выстрелом в живот. Мы с Эндерсби оба бросились к нему, и пока тот побежал назад и позвонил по телефону, чтобы вызвать носильщиков, я перевязал рану. Чарли Вендт был очень сильным, жизнелюбивым молодым человеком, и на самом деле я думал, что он выживет несмотря на серьезную рану. Он думал иначе, но не высказал ни малейшего протеста, а просто говорил, что “все в порядке”. Наконец он попросил меня, чтобы я отомстил за него, забрав жизни десятерых [немцев], и я ответил ему, что сделаю это. Между тем, этот снайпер вел по нам постоянный огонь, поражая все в окрестностях, но [только] куда он стрелял! Это была несчастная демонстрация стрельбы; дальность была всего около 500 ярдов и велась она ясным днем, и я сказал Чарли, что мне было бы стыдно так отвратительно стрелять по нашему подразделению. Выстрел, поразивший Чарли, несомненно, был простым везением. Наконец я попытался перетащить его в углубление, и убрать из поля зрения [врага], но это доставляло ему боль, поэтому я бросил эту затею и стал ждать носильщиков. Когда они подошли, я заставил их ползти к нам, и нам удалось переместить Чарли туда, где они смогли переложить его на длинные носилки и вынести его. Последнее, что он сказал мне, что все в порядке и попросил не беспокоиться. И на пути обратно, в течение которого немцы стреляли по мне, пока я был в поле зрения, они бóльшую часть времени промахивались на двадцать или тридцать футов.

На следующий день мы узнали, что Чарли умер и был похоронен в Байёле. Он был одним из самых популярных у нас людей, и стал первым, кого мы потеряли убитым в пулеметной команде. Все ребята были сильно подавлены его смертью, и я получил разрешение и пошел в Байёль проверить, чтобы он был похоронен должным образом. В течение пяти минут похоронная служба привела меня к его могиле. Я хочу еще немного добавить к этой личной истории Чарли Вендта. Может показаться, что его имя, казалось бы, показывает, что-либо он, либо его предки пришли откуда-то из-за Рейна. Это может быть правдой. Его родня жила в то время в НиагараФоллс, в Онтарио. Говоря о самом Чарли, я могу только сказать, что никто никогда не выказывал более искренней преданности Королю и стране, чем он. Он нарисовал большой кленовый лист в нашем расположении на “Капитанском мостике”. Со своими художественными наклонностями он должен был стать художником или, по крайней мере, каменщиком. Он наносил метки на камне и кирпичах на стене, — и жаль, что я не имею их сейчас, в своем собственном доме: среди всех, чьи имена там написаны, мое имя — единственное имя живущего человека. Я вернулся после посещения могилы Чарли и начал планировать пути и средства “заполучения” тех десяти немцев, которых я ему обещал. До этого времени я воспринимал войну как своего рода забаву. Живо интересуясь своим пребыванием на каждом этапе войны, я действительно наслаждался опытом. Теперь это дело стало личным. В частности, мой пулеметный расчет состоял исключительно из молодых ребят, а некоторые из них были призваны в шестнадцать лет, и не один из них не достиг избирательного возраста. А теперь они убили одного из них. Эта стрельба по Чарли была достаточно честной. Мы поднялись, чтобы идти по земле, вместо того, чтобы выбрать долгий, окольный путь, где мы были бы под защитой траншей, и его подстрелили. Вполне честно. Но это не помешало мне выйти за несколькими скальпами, чтобы, как говорят индейцы, “покрыть ими его могилу”. Таким образом, хотя мы и собирались на неделю отойти на тыловую линию, у меня не было трудностей в получении разрешения остаться там и [начать] работу по ним. На самом деле, мне было разрешено делать то, что я и любил делать в те дни. И как раз в это же время, на самом деле это произошло 27-го числа, тот же снайпер — во всяком случае, я решил, что это должен быть именно он — убил несколько наших безоружных носильщиков. В то время наши продовольственные партии выходили до рассвета, и поскольку мы не могли использовать ходы сообщения, то они должны были пересекать ровное и открытое пространство за нашей линией. Тем утром, два человека, которые составляли продовольственную партию, Дюпюи и Ланнинг, немного задержались, так что когда они начали двигаться, было уже светло. Примерно в пятидесяти ярдах позади нас находился поворот дороги, называвшийся “Локоть дьявола”, и на том месте они были на виду у немцев. Как только носильщики достигли этого поворота, снайпер выстрелил и пробил Ланнингу легкие. Дюпюи опустился, чтобы помочь ему, получил пулю в голову и сразу же погиб. Несомненно, эти люди воспользовались своими шансами и проиграли. Но некоторые носильщики из состава нашего оркестра находились всего в нескольких ярдах, и как только упал второй человек, один из этих шотландцев бросился к ним, чтобы вынести. Он был убит мгновенно, как и следующие три человека, которые тут же бросились выполнять свой долг. После этого туда добрался офицер и остановил всех, чтобы они не выходили; наконец ему, подползая через небольшие канавы,

удалось под прикрытием вытащить тела. Четверо из них были мертвы и двое ранены, один из которых в последствие умер через несколько часов. Шесть попаданий с дальности около ста ярдов, — расстояния, на котором можно было легко увидеть широкую нарукавную повязку с красным крестом, ясно видимую на рукавах этих четырех музыкантов-санитаров-носильщиков. Там и тогда я дал торжественную клятву, что Чарли Вендт и эти люди: “должны идти в Царство Божье: с пятьюдесятью немцами, чтобы они открыли им врата рая”.