Стрелок ушел на войну

Глава 10. Пистолет на войне

Глава 10 Пистолет на войне До сих пор наши боевые действия серьезного значения не имели. Мы стояли, немцы все время пытались найти слабое место в нашей обороне, чтобы прорваться, а мы со своей стороны пытались вернуть им часть страданий, которые нам доводилось переживать. Мы провели несколько рейдов, иногда с целью взять одного-двух пленных, но чаще просто для того, чтобы досадить врагу и разнообразить монотонность повседневных будней. К этому времени многие пулеметчики избавились от своих винтовок и обзавелись пистолетами, и не могу сказать, чтобы я их за это осуждал. Винтовку можно было переносить только одним способом — перекинув по диагонали через спину, поскольку обе руки были всегда заняты, — человек нагружен коробами с боеприпасами, инструментами, телом пулемета или его треногой. Переносимая подобным образом винтовка являлась большой и досадной помехой, и вдобавок ко всему ее невозможно было взять быстро наизготовку. Поэтому вскоре пулеметчики стали часто “терять” свое оружие. Тем не менее, некоторые из нас старались всегда иметь ее под рукой, хотя, если не считать снайпинга, который я вел из-за передовой линии траншей, для настоящей стрельбы шансов до сих пор выпадало мало. Вот здесь давайте еще раз сменим тему и для разнообразия поговорим о пистолетах. Оружие “одной руки”, несомненно, предназначалось для использования всадниками, чтобы они могли вести огонь по врагу, в то же время оставляя другую руку свободной для управления своими лошадьми. Оно позволяло делать только один выстрел, после чего становилось бесполезным до перезарядки, поэтому пистолеты делали большими и увесистыми, чтобы их можно было эффективно использовать в качестве дубинки, пока не появится возможность их снова перезарядить — в то время это был медленный процесс. Это и в самом деле были “лошадиные пистолеты”, настолько большие и громоздкие, что ни один джентльмен не смог бы носить их с собой, передвигаясь пешком. Когда и где их впервые изобрели, вероятно, знают несколько наших специалистов по старинному оружию — я этого не знаю, и на самом деле это не имеет здесь никакого значения, поскольку в любом случае эта книга не должна быть трактатом об эволюции огнестрельного оружия. Но боюсь, что мне придеться время от времени ссылаться на некоторых старожилов. Видите ли, я повернут на огнестрельном оружии, и на всем, что с ним связано; все, что связано с убийством, — будь то каменный топор или духовое ружье — вызывает мой неподдельный интерес и желание узнать больше. Для меня, как для сына кавалериста, рожденного вскоре после окончания Гражданской войны, пистолетная тема была близка изначально. Для моего обучения имелось все, начиная от револьверов“Старр” и “Кольт”122 и заканчивая кремневыми пистолетами “Тауэр”.[123] Я перепробы

вал различные варианты “перечниц” и “дерринджеров”,124 и естественно, вырос с мыслью о том, что знать, как хорошо стрелять из пистолета, чтобы вывести из строя вашего врага прежде, чем он доберется до вас, была частью воспитания каждого американского гражданина. Никогда, ни тогда, ни после, я не прилагал никаких усилий, чтобы стать призовым стрелком на стрельбище. Я не являюсь и никогда не представлял угрозы для стрелков из пистолета в Национальных матчах, но всегда старался в достаточной степени практиковаться, чтобы придать себе чувство уверенности в том, что в крайнем случае смогу вытащить пистолет и стрелять так же быстро и точно, как и другой парень. Что ж, вот так обстояло дело, когда в 1914 году началась война, и когда я отправился в Канаду, чтобы посмотреть, что к чему. Штатное вооружение офицеров канадской армии, по крайней мере во Второй дивизии, включало в себя автоматический пистолет “Кольт” .45-го калибра, — точную копию нашей модели 1911 года.[125] Естественно, я был хорошо знаком с этим оружием, и мне, как инструктору по стрелковой подготовке, выпала честь присутствовать при вручении этого оружия офицерам Двадцать первого батальона. Офицеры сразу испытали их в нашем импровизированном закрытом тире, в арсенале в Кингстоне, с результатом, который я бесчисленное число раз наблюдал в американской армии. Дальность составляла 50 футов, мишенями служили стандартные мишени для коротких дистанций, используемые пехотой при стрельбе патронами с пониженными зарядами при тренировках в помещении. При первых попытках многие пули угодили в бетонный пол на расстояниях от 15 до 40 футов от стрелков. Можете представить себе, какое впечатление это произвело на них? Мне потребовался весь дар убеждения для того, чтобы ряд офицеров поверил, что это не “барахло”. К счастью, это продлилось недолго. После небольшой лекции, подкрепленной практической демонстрацией возможностей их же пистолетов, они быстро усвоили все необходимое, и смоги целится и спускать курок вполне на уровне. Я сказал, что эти пистолеты были штатным вооружением. В общем-то, это верно в том смысле, что соответствующее их количество было закуплено для оснащения офицерского состава, но подход был достаточно гибок. Желающие могли выбирать между “Кольтом” .45-го калибра, “Уэбли”126 или револьвером “Смит и Вессон”. Хорошо помню одного парня, у которого были два “Кольта” под патрон .455 Webley и, кстати, он отлично с ними обращался. “Уэбли” никогда мне не нравился из-за громоздкости, однако эта штука шикарно стреляла, и из нее получалась прекрасная дубинка для джентльменов, чтобы приструнить буйного пленного. Так вот, поскольку я был неплохо знаком с автоматическим “сорок пятым” “Кольтом”, мне удалось помочь офицерам освоить его, и вскоре они уже привыкли к особенностям пистолета и научились им пользоваться. Имевшие опыт обращения с револьверами относились к пистолету с предубеждением — даже странно, с каким трудом мы[124]

расстаемся со старыми привычками и привязанностями в пользу новых (я имею виду стрелковую жизнь, в обычной почему-то это происходит проще). Но даже самые стойкие консерваторы были все же вынуждены признать реальные достоинства нового оружия. Я устроил несколько практических демонстраций, включавших в себя быструю перезарядку в темноте и другие подобные вещи, что обратило большинство в “новую веру”. Что же касалось надежности — безотказности в нештатной ситуации — то особой разницы между пистолетом и револьвером не было. При одинаковом уходе что один, что другой работали хорошо. Возможно, случаи заклинивания пистолета и были, но лично я на протяжении всей войны с этим не только не сталкивался, но даже и не слыхал о таком. Все эти аргументы относительно достоинств и недостатков револьвера и автоматического пистолета, вероятно, будут продолжаться и в следующем поколении. Большинство старожилов, которые учились стрелять из револьвера, имеют глубоко укоренившееся предубеждение против автоматического оружия, но когда вы доходите до сути их аргументов, представляется, что все они касаются “хвата” обоих “стволов”, — привычный, отработанный изгиб запястья не позволяет правильно прицелится из более современного автоматического пистолета. Я использовал автоматический пистолет .45-го калибра с 1911 года, но за двадцать лет до того применял револьвер, и даже сейчас обнаруживаю, что тайком предпочитаю револьвер и чувствую себя уверенным, что смогу из него лучше стрелять по мишеням, будь то медленная или быстрая стрельба. Но несмотря на все это, для реального применения на войне я без колебаний выбираю “автомат”. На мой взгляд, большое преимущество такого оружия заключается в легкости и быстроте его перезарядки, особенно в темноте. Тот, кто сомневается в этом, может легко удостовериться, попробовав наскоро перезарядить револьвер в темноте, когда вокруг суетится толпа хулиганов, пытающихся ударить кого-нибудь дубинками, ножами и кулаками. А если это кажется грубым, просто попросите друга толкнуть или врезаться в вас, когда вы пытаетесь это сделать. На самом деле нет никакого сравнения между тем, чтобы вставить новый магазин в рукоятку пистолета или возиться с шестью маленькими патронами, пытаясь вставить их в шесть разных гнезд револьверного барабана. Есть только одна маленькая хитрость, которую пользователь автоматического пистолета должен помнить — и делать! — это перезаряжать оружие, пока в патроннике еще остается патрон; не опустошайте оружие полностью. Даже если вы произвели всего четыре или пять выстрелов, лучше сбросьте старый магазин и вставьте новый полный. Теперь же все это время, на протяжении года или около того, пулеметчики должны были носить винтовки. Некоторые из нас всегда старались иметь ее под рукой, даже после того, как пистолетов стало достаточно. Я был первым, кто взял пистолет, и другие солдаты в команде последовали этому примеру так быстро, как только смогли приобрести и получить пистолеты. Однако из остальных никто ничего не получил до тех пор, пока мы какое-то время не пробыли в Англии, но как только они прибывали, я отвозил счастливых обладателей в меловую яму у Толсфордского холма и давал им потренироваться, и они все вскоре стали достаточно опытными для нашей задачи. Это был еще один случай, когда K.R.&O.[127] были изменены, чтобы соответствовать коло

ниальным нормам, — как и в случае с усами. Так вот, эти Королевские уставы, которые являются Библией для всех британских солдат, четко предписывают каждому офицеру и солдату регулярно бриться, но не трогать верхнюю губу. Что ж, большинство из нас, канадцев, побрились начисто — и это сошло с рук. Многие другие, которым не хватило смелости пройти весь путь, оставляли небольшой след волос на верхней губе; вероятно, отсюда и возникли все эти маленькие изящные усики. Пистолет специально приспособлен для нужд пулеметчика, и, по моему скромному мнению, любой член расчета должен быть им вооружен и обучен обращению с ним. Признаю, что у пулеметчика редко когда появляется шанс использовать винтовку или пистолет, если только это не происходит во время продолжительной траншейной войны, когда у него может появиться возможность, как и у меня, убить время (и заодно нескольких врагов), выполняя снайперскую и разведывательную работу. В любом случае, например, в маневренной войне или во время штурма или атаки противника, он будет очень занят, обслуживая свои пулеметы. При достаточно хорошей фланговой защите (стрелками) ему никогда не придется встречать непосредственную атаку вражеской пехоты. Артиллерия, траншейные минометы и танки и без того сделают его жизнь невыносимой. Но “тем не менее, и несмотря ни на что” он должен быть вооружен божьим пистолетом и уметь им пользоваться. Стрелков, прикрывающих фланги, может не оказаться под рукой, когда они больше всего нужны, а пистолеты особенно подходят для отражения внезапного натиска противника, наступающего с флангов, — единственный способ, которым они могут добраться до работающего пулемета и его расчета. Люди, которые в беспорядке лежат, обслуживая пулемет, неизменно находятся в таком положении, что винтовку невозможно быстро, по сигналу, взять в руки или воспользоваться ею; но пистолет можно извлечь из кобуры в любом положении, и после того, как он будет извлечен, любое количество спешащих к вам людей должно быть остановлено прежде, чем они смогут подойти достаточно близко, чтобы использовать штык. Всю ситуацию с пистолетом можно резюмировать следующим образом: “Мне не нужна эта вещь часто, но когда мне она нужна, я хочу ее чертовски сильно”. Показательным историческим примером является бедственное положение тех людей, которые работали с двумя “жертвенными орудиями” в “Святилище” во время Третьей битвы при Ипре 2-го июня 1916 года.[128] Германцы предприняли внезапный и интенсивный натиск против [полка] “Принцессы Пэтс”, стоявшем в Хоге и у большого леса поблизости, прозванном “Святилищем”. В этом последнем лесу находились два орудия, выставленные для прикрытия открытых подступов, с приказом оставаться на месте и сражаться до конца. Они так и сделали — эти две пушки работали до тех пор, пока последний человек не был заколот немецкими штыками. Это был один из чрезвычайно редких случаев, когда штык действительно применялся на войне. У этих артиллеристов вообще не было никакого оружия, за исключением двух восемнадцатифунтовок, но все они были заколоты штыками у орудий, уже после того как много раз уложили положенное им число врагов. НО — нет никаких сомнений в том, что если бы все эти

артиллеристы были вооружены пистолетами, большинство из них смогло бы уйти после того, как замолчали бы пушки, или же они забрали бы вместе с собой дополнительное количество врагов в страну счастливой вечной охоты. Те из нас в пулеметной команде, кому посчастливилось иметь пистолеты, полностью оценили преимущества такого оружия, и нам очень завидовали другие, кто не был вооружен подобным образом. Никто никогда не допускал, чтобы пистолет уходил в тыл вместе с погибшим или раненым; кто-то всегда хватался за него, как только подбирали хозяина. Я также придерживаюсь того мнения, что каждый человек в армии, не вооруженный винтовкой, должен носить пистолет. Под этим я подразумеваю всех тех людей, которые каким-либо образом могут вступить в непосредственный контакт с врагом — “потереться с ним животами”, как говаривал старый полковник Эванс. На войне пистолет может понадобиться в самый неподходящий момент и без предупреждения. Пожалуй, стóит описать случай, когда, как я считаю, удачный выстрел из пистолета спас весь мой пулеметный расчет. Однажды рано утром, во время боев на клочке у Сент-Элуа, мы вместе с расчетом из шести человек пробивались с пулеметом вперед через какой-то участок земли, который в предыдущие дни довольно часто переходил из рук в руки. У нас был пулемет “Кольт” со своей треногой, а также обычное количество набитых патронных лент в коробах. У некоторых членов расчета за спиной висели винтовки, и все руки были заняты до предела. Мы ползли и медленно продвигались вперед, и наконец, забрались в небольшой окопчик и свалились прямо на нескольких немцев, которые незаметно от всех там скрывались. За исключением одного “фрица”, сидевшего на стрелковой ступеньке, вся остальная толпа улизнула в боковой ход сообщения и легко удрала, мы же прыгнули на сидящего и вскоре вырубили его. Что на самом деле произошло, так это то, что человек с “Кольтом” просто швырнул пулемет в того немца, а потом сам упал сверху. Остальные из нас, бросив свою ношу, побежали за немцами, но прошли всего несколько ярдов и вернулись, выставив человека в конце траншеи, чтобы он наблюдал, не вернется ли кто-нибудь из них. Наш “голландец” пострадал не сильно, вскоре встал на ноги и, похоже, воспользовался ситуацией. Это был крупный, угрюмый малый, который был не слишком доволен только что полученным издевательством — но не понимаю, чего еще он мог ожидать. Я торопился сделать свое дело и установить пулемет, чтобы мы могли отразить контратаку, которая, как все чувствовали, скоро начнется, поэтому я жестом приказал тому “фрицу” выпрыгнуть из траншеи и отправиться к нам в тыл, где кто-нибудь из наших [людей] должен был проследить, чтобы его отослали дальше с остальными военнопленными. Это был наш обычный метод обращения с пленными, захваченными передовым подразделением или небольшой группой. Часто такой отряд не мог выделить человека для их сопровождения, поэтому мы просто отбирали у них оружие, а затем заставляли их бежать по открытой местности с поднятыми вверх руками. Ни наши, ни немцы вряд ли стали бы стрелять в пленных, бредущих в тыл таким образом, а если и стреляли, то их было просто жаль, да и все. Убежавшие на нас немцы, очевидно, были какой-то боевой партией или каким-то сторожевым постом, так как оставили после себя две винтовки с большим количеством патронов, а также изрядную стопку гранат-“картофелемялок”, сложенных в углу траншеи. Я заставил пленного вылезти наружу, [после чего] мы все подобрали свою по[124]

клажу и двинулись дальше, когда этот “фриц” скользнул обратно в траншею и потянулся за теми гранатами. К счастью, крайний человек в нашей группе имел при себе пистолет — он бросил свой груз, и произвел одну из самых быстрых стрельб от бедра, которые я когда-либо видел, выстрелив дважды и прострелив этому ловкому “голландцу” коленный сустав, едва не раздробив ему ногу. Все это было сделано и закончено за гораздо меньшее время, чем понадобилось мне, чтобы рассказать вам об этом, и никто из нашей группы не успел бы снять винтовку или выстрелить из нее вовремя, чтобы остановить того немца, — если бы он сумел взять три или четыре таких гранаты и спрятаться с ними за угол, то нам бы просто не поздоровилось. Что [было] еще хуже, так это то, что когда мы добрались до того места, где я оставил на страже человека, обнаружилось, что двигаться дальше вперед невозможно. Так что нам пришлось торчать в этой траншее до ночи и слушать, что “творится” из-за того подстреленного немца. К тому времени я, например, пожалел, что наш человек не был более лучшим стрелком из пистолета. Вот вам и случайное “экстренное” использование пистолета. Однако наступает время, когда любой боец может обнаружить, что само его существование зависит от пистолета, висящего у него на боку. Теперь каждая новая война начинается там, где остановилась последняя. Конечно, у подстрекателя наверняка окажется в рукаве козырь-другой в виде новых изобретений, но в целом это будет все та же старая игра с новым игроком. Новинки будут развиваться, и возможно, быстрее, чем в прошлом, так что с учетом ежедневно возрастающих знаний о влиянии “лучей” (из-за отсутствия лучшего определения), вполне разумно будет ожидать, что когда разразится следующая великая война между современными державами, появятся гораздо более эффективные меры по отделению солдата от его счетов за продукты и аренду и доставке его в прямиком в рай. Думаете, я пытаюсь уйти от нашей темы? Нет, нет, мой друг, я просто пытаюсь вернуть её туда, где она “была, есть сейчас и всегда будет”. Войны ведутся людьми против других людей. Будут придуманы новые виды оружия, новые схемы и устройства, но когда дело дойдет до конца, на земле не останется ничего, кроме человека, противостоящего человеку. Если у одного человека есть дубинка, а у другого она отсутствует, то несомненно победит тот, кто ее имеет. Если у одного есть шпага или штык, а у другого пистолет, обязательно выживет человек с пистолетом. Для каждого самолета, для каждого танка или любого другого еще неизвестного механического устройства должны быть не только люди, чтобы управлять ими и контролировать их, но и гораздо больше людей, чтобы их строить, перестраивать, ремонтировать и обслуживать. Исторически войны выигрывались государствами, но непосредственно на практике их выигрывают люди — личности, работающие сообща и следуя определенным, хорошо продуманным, планам. Последний живой человек, способный встать на ноги и сражаться, может разрешить вопрос между победой и поражением. Пока не будет изобретено что-то лучшее, я считаю, что лучшим оружием для этой последней битвы является пистолет. Лично у меня было всего три случая доказать это, но я знаю многих других, у которых их было больше. Если человек действительно умеет обращаться со своим пистолетом, он может смести — да, да, убить! — пятерых человек в пределах последних десяти ярдов любой атаки. Он может погибнуть, что часто и происходит, от выстрела сбоку или от кого-то, стоящего позади его непосредственных

противников, но он может с полной уверенностью взяться за дело, по крайней мере, с тремя вражескими штыками. Следует понимать, что пистолет обычно не используется для снайперской стрельбы, — то есть для выбивания отдельных целей прицельным огнем на любом расстоянии, начиная, скажем, от двадцати ярдов. Он специально приспособлен для использования на любой дистанции в этих пределах, но на самом деле редко используется далее, чем на пятнадцать или двадцать футов. Большинство мужчин, убитых из “оружия одной руки”, включая всех более или менее плохих людей в первые дни покорения Запада, “получали своё” на таких коротких дистанциях — а в основном, еще более коротких. Обычные салуны прежних времен были довольно маленькими, и стрельба велась, как правило, между мужчинами, отстоявшими друг от друга на расстоянии ширины покерного стола. Стрельба на улице — и я знаю это от не менее авторитетных источников, чем Бэт Мастерсон, Джим Ли и Швин Бокс — была не очень эффективной. Мне рассказывали бесчисленные истории о том, как и тот и этот разряжали свои пистолеты, перезаряжали и снова разряжали их своим противникам, которые делали то же самое на расстоянии менее ста футов и с незначительным ущербом с обеих сторон. Бэт и Ли вдвоем участвовали в знаменитой “Битве стволов” в Абилине, думаю, что это случилось (возможно, в Додж-сити; они были в обоих местах), и Джим получил две пули .45-го калибра прямо в грудь; “по одной с обеих сторон от моей грудной кости”, — как однажды он это описал, когда мы оба были раздеты и купались. Когда мы находились во Франции, я часто думал об этих старых случаях, потому что опыт, который мы тогда обретали, во многом согласовывался с историями, которые рассказывали мне эти старожилы в мои ранние дни в Нью-Мексико. Лично у меня не было большого опыта в обращении со своим собственным автоматическим пистолетом, но то немногое, что у меня было, казалось в то время очень важным, и если бы у меня не было с собой этого пистолета, я бы сейчас не рассказывал об этом. Может быть, мне лучше рассказать об одном из таких моментов прямо здесь и сейчас. В ходе войны тех из нас, у кого были пистолеты, иногда вызывали на небольшую разведку, а если и не вызывали, то все равно мы иногда делали это, просто чтобы нарушить монотонность [будней]. Если бы это был регулярно организованный и разрешенный патруль, вероятно, единственным в отряде, у кого был бы пистолет, стал командующий им офицер, а у остальных были бы бомбы (ручные гранаты Миллза) и винтовки. Однако некоторые из нас, [ребят] из моих пулеметных расчетов, стремились ускользать ночью, просто чтобы “увидеть то, что мы могли видеть” или попытаться найти какую-нибудь новую пулеметную точку, которую, как мы имели основания полагать, построил “фриц”, и всегда “прихватывали с собой пушку”. Во время этих приключений выяснилось, что единственное логичное место для ношения пистолета — это кобура на ремне, висящая прямо посредине спины. Вы просто не можете носить его в другом месте. Свой я носил на поясном ремне и следил за тем, чтобы он не слишком сильно сползал. Знаю других парней, которые закидывали пистолет между лопатками и при извлечении вытягивали его через плечо. Во время спора с одним из них, он сказал мне, что с застегнутой наверху пистолетной кобурой ему легче пробираться под проволокой, и ему будет легче дотянуться и отстегнуть ее, если она зацепится. Если вы попытаетесь ползти с кобурой, прицепленной у вас на боку, она тут же сползет вперед и больно треснет вас по животу — и угодит в грязь, что еще хуже, — а если вы попытаетесь привязать нижнюю часть кобуры к ноге, она все равно будет путаться, да еще и в

грязь залезет. Зачастую нам приходилось ползать по грязи и жиже глубиной в несколько дюймов, а спина была единственным местом, где можно было что-либо держать в достаточной чистоте и сухости — и в готовности к использованию. Даже свои противогазы после того, как ими экипировались, мы переносили либо таким же образом, либо (как это обычно бывало) оставляли дома. Поскольку эти патрули, или разведчики, предназначались в первую очередь для получения информации, а не для ведения боевых действий, мы, как правило, не искали неприятностей. Довольно часто мы проходили мимо вражеских патрулей в пределах досягаемости гранаты, и ни одна из сторон не “начинала дела”, — подобно паре незнакомых собак, которые очень настороженно пройдут по обеим сторонам улицы, вздыбив шерсть, ожидая первого враждебного движения со стороны другой. Но были времена, когда некоторые из нас уходили “с налитыми кровью глазами” — может быть, только потому, что мы чувствовали себя довольно подавленными и раздражительными, или, может быть, потому что ромовый паек запаздывал. Тогда мы отправлялись на поиски неприятностей — и почти всегда их находили. В первой экспедиции такого рода, в которой я участвовал, у всех были только гранаты, — винтовок не было. У меня оказался французский штык, который я подобрал в тот день, у Нортон-Тейлора был такой же. Думаю, что он был первым, а я вторым, кто понял, что это бесшумное, но ужасно эффективное оружие было идеально приспособлено для подобной скрытной ночной работы. Полагаю, что он был предшественником “траншейных ножей”, которые появились позже. Конечно, гуркхи с их диковинными ножами опередили нас; но [здесь] я имею в виду белые войска. Итак, в ту ночь, о которой я рассказываю, мы перелезли через бруствер и проволоку и заняли позицию, где — как у нас были основания полагать, — должен был пройти обычный немецкий патруль. Все понимали, что мы собираемся провести “зачистку”, если возможно, заполучить живого пленного, но при необходимости убить их всех. Это было томительное ожидание. Ни один человек, не прошедший через это, не может себе представить, в каком ужасном напряжении в такое время находится человек. Вот мы и растянулись вдоль края старой воронки, пытаясь как можно больше походить на окружающую, изрытую снарядами землю. Каждый раз, когда поднималась сигнальная ракета, то с нашей, то с другой стороны, мы просто “замирали”. Любое шевеление в это время наверняка могло выставить нас перед бдительным взглядом врага, находившегося напротив. В том месте между нашими траншеями было всего около ста пятидесяти ярдов, а между нашей внешней проволокой и проволокой “алемандов” — не более ста. Нас было всего четверо, и мы знали, что регулярный немецкий патруль в то время и в том месте состоял из шести-восьми человек. Мы договорились, что будем ждать, пока они не окажутся прямо напротив нашей позиции, а затем каждый из нас должен будет бросить гранату, пригнуться до взрыва, а затем пробраться к ним и попытаться подобрать живого пленника. Из предыдущих наблюдений мы знали, где они пройдут. То есть мы думали, что знаем, но в этом случае, как и во многих других, произошло непредвиденное. Был ли у них новый и более предприимчивый командир, или они просто сбились с пути, мы никогда не узнаем, но этот патруль вышел на нас с тыла. Мы все их слышали и видели. Они вели разведку прямо вдоль нашего проволочного заграждения, и двигались между нами и нашей собственной линией траншей. Что ж, это было бы прекрасно и здорово, если бы у нас было хоть какое-то представление о том, что мы будем делать в таком случае, но никто из нас никогда даже не задумывался

ни о чем подобном. Вероятно, они прошли бы нашу позицию, ничего не заметив, если бы не один из нашей партии, имя которого не будет названо. Этот человек изогнулся и бросил гранату в голову немецкой процессии. Так получилось, что он находился на самом левом фланге нашей линии. Я был по правую руку, а Тейлор находился рядом со мной. У нас у всех были гранаты — по шесть у каждого, — но мы с Хью договорились, что если дело дойдет до решающей схватки, то посмотрим, что сможем сделать с французскими штыками в качестве средств убеждения и своими пистолетами. Что ж, дальше дело пошло. Парень, бросивший гранату, использовал свою голову до такой степени, что немного удержал ее, предварительно потянув за чеку и отпустив рычаг, так что она взорвалась в тот [самый] момент, когда упала на землю. Вероятно, она угодила в немца, но также попала в него самого (метателя) и человека рядом с ним. Таким образом, нам с Тейлором досталось присматривать за шестью или семью “фрицами”. Эти “голландцы” были хорошо обучены. Помню, как совершил один длинный прыжок в другую большую воронку и почувствовал, как Хью приземлился на меня, когда раздались ужасные взрывы гранат, которые те ребята бросили в нас. Думаю, что каждый из нас отбросил по крайней мере одну, может быть две, а затем, обнаружив, что мы не пострадали, начали кого-то “ловить”. С того момента это стало в значительной степени индивидуальным делом. Я шарил у себя за спиной, пока не нашел свой пистолет — как раз вовремя, чтобы выстрелить из него в громадного немца, который пытался найти дорогу домой. Кажется, я произвел три выстрела — с расстояния в четыре или пять футов. Хью, обладавший бóльшим присутствием духа, чем я, ухватился за штык (использовавшийся как короткий меч) и показал себя форменным недотепой в работе с ним. Каким-то образом мы добрались домой, но в целом предприятие оказалось более или менее провальным. С этого времени моя разведывательная активность стала в основном личным делом. Иногда я выходил с другим человеком — после того, как был издан приказ, что никто не должен выходить один, — но это был просто способ уклониться от духа приказа, соблюдая в то же время его букву. Один человек может делать почти все, что ему заблагорассудится, — ну то есть, если он не поражен одной из случайных пуль или осколком, которые всегда летали вокруг, — но если в отряде двое и более [людей], ни один человек не отважится сделать шаг, чтобы, возможно, не прервать игру кого-то другого. Я выяснил, что выползти, найти брешь во вражеской проволоке, протиснуться вдоль их бруствера и пройти краткий курс немецкого языка — в этом деле не было ничего серьезного. Но моей главной целью было попытаться определить местонахождение их пулеметных позиций. Нас это очень интересовало, — особенно меня, как пулеметчика. Время от времени я проводил часы, пытаясь обнаружить новую из них. Однажды ночью мы с Бушаром отправились туда и проверили одну из них, за которой мы наблюдали со своего наблюдательного поста в “Снайперском амбаре”. Пока мы там лежали, в укрытии вражеского парапета и прямо у амбразуры только что сооруженной “таблетницы”, я слушал разговор изнутри, в то время как юноша, который хорошо понимал и говорил по-французски, но ни слова не знал по-немецки, вдруг схватил меня за руку и прошептал: — Давай-ка вынесем это, — и потащил вдоль насыпи. Почти мгновенно раздался звук ужасающего взрыва на пулеметной позиции. Маленький негодяй выдернул чеку и

просунул гранату Миллза прямо в амбразуру. Это был его любимый трюк, и мы повторяли его несколько раз. Что ж, похоже, мы снова сбились с пути. Эта глава должна быть посвящена пистолетам, а мы вот здесь болтаем о гранатах, пулеметах и многом другом. Но все в порядке; все дело в “ближней” работе, и это единственное место, где пистолет проявляется в войне. Теперь я собираюсь рассказать вам кое о чем чистейшую правду. За время моего военного опыта, который длился с сентября 1915 года по февраль 1917 года и включал в себя бесчисленное количество мелких “контактов” с противником и несколько крупных сражений, я произвел по противнику из своего пистолета ровно семь выстрелов. Семь — вот и считаете. Я израсходовал довольно много боеприпасов, стреляя по крысам, кроликам и консервным банкам, но что касается стрельбы по немцам, то я вам сказал, — всего семь, и самая дальняя дистанция, с которой я стрелял по этим людям, никогда не превышала более десяти футов. Но друг мой, это были семь крайне необходимых выстрелов. В этом может быть своя мораль; я не знаю. Если да, то разберитесь [в ней] сами. Однако я не сомневаюсь, что простое владение надежным пистолетом — и знание того, как им пользоваться — является опорой силы для солдата, выступающего против любого врага. Возможно, он никогда не воспользуется им, возможно, у него никогда не будет шанса им воспользоваться, но мысль о том, что у вас всегда под рукой есть старая добрая “пушка”, на случай, если вы случайно наткнетесь на какого-нибудь особь с дикими глазами, бегущую на вас со штыком, придаст вам бóльшую уверенность. Война автоматически объявляет на мужчин “сезон охоты”. Вы стреляете в них, наносите удары ножом или дубинкой и думаете об этом не больше, чем о том, как разбить [выстрелом] выпущенную тарелку. В этом нет ничего особо личного, но вы знаете, что если вы не поймаете другого парня, он, вероятно, поймает вас — и вы делаете все, что только можете. Что касается различных типов пистолетов, использовавшихся как союзниками, так и немцами, после стольких лет размышлений я все еще считаю, что автоматический “Кольт” .45-го калибра является среди них всех королем. Этот новый “СуперКольт” .38-го калибра кажется еще лучшим выбором, если кто-то ищет высокую скорость и все такое, но я не верю, что он имеет какое-либо преимущество над .45-м калибром, как армейское оружие. У меня нет полномочий для такого заявления, но я считаю, что его нужно сделать просто для того, чтобы показать, что мы можем изготавливать пистолет среднего калибра, обладающий высокой скорострельностью, который не только равен, но и превосходит немецкие “Люгеры” и “Маузеры” как по дальности, так и по мощности. Честно говоря, я не знаю, для чего это нужно — разве что ктото из наших спортсменов подумывает заняться стрельбой из пистолета по крупной дичи; еще неизвестно, на что способны некоторые из нашей новой группы “чудаков”. Они стреляют в нее из лука, и могу ожидать, что однажды прочитаю в заголовках, как какой-то храбрый идиот убил одного из наших любимых медведей в зоопарке каменным топором. До войны я использовал и “Люгер”, и “Маузер”, и часто во время войны брал один [из них] на пробу; но, не пытаясь перечислить какие-либо конкретные достоинства или недостатки того и другого, скажу, что они меня просто не привлекали — и не из-за какого-то предубеждения против немцев, поскольку такого чувства не существует. Многие из моих лучших друзей в мире либо родом из Германии, либо немецкого проис[129]

хождения, и самые большие удовольствия, которыми я наслаждался, были связаны с божьей кружкой немецкого пива и сопутствующим добрым общением — песнями и духом товарищества среди добрых молодцев, когда они собираются вместе. Нет, просто они, как и “Уэбли”, всегда казались неуклюжими — громоздкими. А выстрел? Черт, да, они отлично стреляли по всем трем “P” — Удар, Проникновение и Мощность[129] — и они были примерно в одном классе по этим параметрам, но если идти дальше по алфавиту, то когда вы дойдете до “W”, просто остановитесь и подумайте о “Кольте” .45-го калибра — ведь это Мощь.[130] Вам также лучше вернуться в начало алфавита и добавить Точности.[131] Эта старая пуля .45-го калибра более авторитетна, чем любая другая, не исключая 9-мм “ Люгер”, а что касается точности, то ни один “Люгер” или “Маузер” не прилетал даже на расстояние слышимости нашего служебного “Кольта”. Погодите-ка минутку. Мне вспомнился один случай, когда у немецкого “Люгера” оказалось достаточно сил, чтобы правильно выполнить свою работу, и, может быть, мне лучше рассказать об этом прямо здесь. Случай произошел на Сомме, где я работал вместе с наступающими, командуя наспех собранным пулеметным расчетом. В бою наступило затишье, мы в то время чего-то ждали, немцы уже все вышли из траншей и немного отошли в тыл, поэтому я решил глянуть на немецкие позиции и блиндажи и посмотреть, сможем ли мы найти какие-нибудь заряженные ленты с боеприпасами для их пулеметов, поскольку мы только что обнаружили два вполне пригодных “Максима”, которых вполне можно было вернуть к работе. Дернув с собой пару человек из расчета, мы втроем заползли в основные немецкие траншеи и начали искать снаряженные ленты. Один из парней, сопровождавших меня, прибыл, по-видимому, с новой заменой. Во всяком случае, у него в голове все еще сидел тот “сувенирный жук”, и он пытался подобрать все, что валялось в этой траншее. Вскоре я положил этому конец и заставил его выбросить бóльшую часть хлама, который он нес, но у него остался “Люгер”, который находился в кобуре, висевшей на черном кожаном поясном ремне — эту находку я решил не заметить. Траншеи были обычным немецким глубоким и хорошо сооруженным сооружением, являвшим собой результат многомесячной тяжелой работы кирками и лопатами, но они оказались изрядно потрепаны нашими орудиями, и дно было покрыто слоем рыхлой земли, который, пока мы ползали по траверсам и прорытым участкам, заглушал наши звуки. “Сувенирная гончая” немного торчала впереди нас, я полагаю, ему хотелось добыть еще один или два пистолета, но, во всяком случае, он держался впереди, размахивая этим “Люгером” на застегнутом ремне, который он держал в правой руке. Таким образом, мы обогнули конец глубокого траверса, и наш “дозорный” чуть не свалился на большого “фрица”, который стоял на коленях и рылся в карманах мертвого британского офицера — “голландец” был так занят, что даже не заметил, что там появились мы. Все кончилось в одну секунду — юноща только махнул ремнем, этот “Люгер” в кобуре сделал круг и со звуком “вомп” опустился на голову немца, — и мы отправились дальше, оставив там лежать обоих мертвецов. Это был единственный раз, который я могу

припомнить, когда у “пули” из “Люгера” оказалось достаточно мощности, чтобы сделать “ударную” работу. Но главное при рассмотрении любого служебного пистолета — вопрос надежности. Будет ли он работать в любую погоду? В грязи, в песке, в воде? Что ж, все мы знаем, какие испытания проводились в течение двух-трех лет, прежде чем наши офицеры Службы артиллерийского вооружения наконец утвердили “Кольт”. Два полных года реальной практической службы на островах, а затем испытания на то, что можно было бы назвать “долговечностью”, в ходе которых все остальные (их было только два, не буду их называть) отошли на второй план, тогда как старый “Кольт”, отказываясь сдаваться, в конце концов истощил время и терпение членов [приемной] комиссии и был вынужден оставить ее с незавершенным настрелом около десяти тысяч выстрелов без отказов и неисправностей. Я присутствовал при том последнем испытании, и это могло иметь какое-то отношение к моему мнению об [этой] неказистой зверюге. Тем не менее, могу сказать, что мой опыт во Франции, а также опыт других моих знакомых, чаще всего только подтверждал выводы и мнение нашей артиллерийской комиссии. Те из нас, кому посчастливилось быть вооруженным автоматическим “Кольтом” .45-го калибра, нашли, что это подходящее и надежное оружие во всех отношениях. Позвольте мне повторить, что во время боевых действий у меня никогда не было сбоев в работе, и я никогда не слышал о таких сбоях, произошедших у кого-либо из моих друзей или знакомых. После того, как я вернулся с войны, стали множиться слухи о большом количестве случаев, когда оружие якобы доставляло неприятности, но это неизменно рассказывали люди, в армии не служившие, или чье служебное положение не позволяло им когда-либо участвовать в реальных боях или, если уж на то пошло, даже быть на передовой. Кроме того, я не считал, что автоматический пистолет нуждается в каком-то особом уходе или внимании, чтобы поддерживать его в исправном состоянии. У нас было достаточно проблем со всем нашим огнестрельным оружием, и за любой винтовкой, пулеметом, револьвером или пистолетом нужно было ежедневно следить, чтобы грязь и пыль не попали в его затвор и канал ствола. Во всяком случае, наше “оружие одной руки” было несколько легче содержать в надлежащем виде, чем другие, потому что оно оставались в кобуре или внутреннем кармане одежды и не так часто бросалось на землю или подвергались воздействию стихии. Любое армейское огнестрельное оружие требует ежедневного внимания и ухода, чтобы поддерживать его в надлежащей готовности к немедленному использованию, и ни пистолет, ни револьвер не являются исключением из этого постоянного правила. Для чрезвычайно точной стрельбы по мишеням и для того, что я могу назвать комфортной стрельбой из пистолета в мирное время, существует множество револьверов и однозарядных спортивных пистолетов, — не говоря уже о маленьких автоматических [пистолетиках] .22-го калибра, — которые более желательны, чем автоматический “ствол” .45-го калибра. Но когда вы отправляетесь на войну, вам нужен обычный МОЩНЫЙ “мужской” пистолет.