Стрелок ушел на войну

Глава 14. Мой последний отчет

Глава 14 Мой последний отчет Я не застал ни начало, ни конец боев на Сомме. На начальном этапе [сражения] я находился “вне линии”, участвуя в опасностях, которые часто подстерегают человека после того, как его откомандировали из своего подразделения. Меня откомандировали после того, как мы ушли из передовой линии в районе высоты 60. В каком-то смысле это было неплохое время для отъезда: война набирала обороты, я имел удовольствие слышать настоящий артобстрел, идущий с правого фланга, и нас познакомили с настоящей системой траншей, что было приятной новинкой после ондатровых нор у СентЭлуа. Во втором случае, вернувшись на смену Двадцать седьмому батальону, нам снова пришлось убыть, мне сообщили, что я произведен в офицеры, и приказали вернуться в Англию, где меня закрепили за штабом нашего учебного лагеря в Сэндлинге. Вскоре я начал увиливать от подобной инструкторской работы, и увиливать пришлось много. Во-первых, меня отвлекли на работу по доставке войск во Францию. Потом мне разрешили остаться на правой стороне Ла-Манша, но поставили на посыльную работу между разными штабами. После этого я перешел на работу в военный трибунал и приступил к выполнению иных обязанностей в Гавре и Руане. Наконец, полным ходом развернулось большое сражение, на фронте освободилось место, и мне было приказано снова явиться в Четвертую бригаду. Я опоздал на поезд и оказался слишком далеко на юге, как уже описано в другом месте [этой книги]. Но это был фронт; так что на время я присоединился к “Глостерам”, прежде чем отправиться на север, на поиски Второй дивизии. Здесь я узнал о том, что Двадцать первый батальон работает в районе Курселетт. Я также выяснил, что во время этого боя погибли Бушар и еще несколько человек из моей старой команды. В своем новом качестве я уже не состоял в [пулеметной] команде и, кроме того, был решительно занят, так как сражение все еще продолжалось. Но я получил все, что мог, и несколько ночей объезжал места боев, в которых погибли мои старые товарищи. В последнюю из этих ночных экскурсий, заранее разыскав, насколько это было возможно, останки своих старых друзей, я отправился отметить их могилы. Через несколько дней я очнулся в больнице в Сент-Поле, в пятидесяти милях оттуда. Так что я снова оказался вне игры, скитался по больницам, домам для выздоравливающих и медицинским комиссиям во Франции и Англии, что в конце концов привело к тому, что меня признали годным к строевой службе. Обязанность на этот раз приняла форму командования вьючным обозом. Для многих жителей Запада это прозвучит достаточно знакомо. Но это совсем не напоминало отправку в глушь и довольно неторопливый бег, пусть и с трудом, в гору и вниз по горной тропе, останавливаясь с наступлением темноты, наслаждаясь видом и хорошим завтраком утром. Мы начинали работу с наступлением темноты и должны были закончить к рассвету, и у нас было столько вьючных животных, сколько мы могли достать, в основном лошадей. Эта работа была начата, пока меня там не было, поскольку стала необходимой на последних этапах сражения, длившегося с начала июля до конца октября, — линия фронта оказалась далеко, была отделена от пределов досягаемости автомобильного транспорта непроходимым болотом из воронок и колючей проволоки, изрезанным изрытыми траншеями, старыми пулеметными ямами и блиндажами, и загроможденным

обычным мусором после битвы. Днем это была безлюдная пустошь, населенная, — если такое вообще было возможно, — обитателями, находившимися под землей или под другими укрытиями, если они были доступны; или же [на ней работали] небольшие отряды инженеров, артиллеристов, пионеров — все занимались своими различными делами по поддержанию связи, прокладке путей сообщения, оборудованию новых огневых позиций и т.д. Днем они двигались осторожно, осматривая землю, а ночью руководили работой различных рабочих подразделений. Иногда на сотни ярдов в этих местах не было никаких признаков жизни, за исключением разве что одинокого сигнальщика, сидящего на перекрытии потрепанного блиндажа, подобно луговой собачке на своем холмике. Ночью в этом месте кипела жизнь; но она была изолированной, отстраненной, подобно людям, плывущим по неизведанному морю. Никто не мог сказать вам, как добраться до какого-либо конкретного подразделения, потому что было мало узнаваемых четких пунктов и ориентиров, не было установленных троп, ведущих куда-либо. Привлеченные звуком лопат или голосов, вы поворачивались, чтобы узнать дорогу к некоему дому или деревне, которые на карте были указаны как точка отсчета для вашего дальнейшего продвижения к цели, и могли [с удивлением] узнать, что уже находитесь в деревне, и вместе с тем, опустившись по своему предпочтению как можно ниже, ничего похожего на поселение на фоне темного неба не увидев. Повсюду, на неопределенных расстояниях, находятся одни и те же гротескные, расплывчатые очертания, подобно безумной сцене в фантастическом кошмаре. Дальше, увидев слабую полоску желтого света, вы снова останавливаетесь, надеясь, что сможете сориентироваться. Снова вспыхивает свет, когда кто-то отодвинул ширму, очерчивающую лестницу в подвал и две или три бревна под странными углами вокруг входа. — Так точно, сэр, — мог сказать вам связист бригады, — это лучший estaminet в городе. Вы на правильном пути. Здесь немного сложно уследить, потому что они только что закончили заделывать пробоины, сделанные пулемётчиками. Внизу, в долине, есть рабочая группа, которая может провести вас к изгороди, которую вы ищете. Продолжая свой путь, вы почти сразу оказываетесь в море, ведомые инстинктом, стремясь сделать сумасшедший узор теней похожим на группу деревьев, которые должны стать полезным ориентиром. Вскоре вы учитесь не доверять своим суждениям относительно пройденных расстояний. Это был хаотичный мир, но он давал хорошие уроки в другом аспекте войны. Солдату не всегда выпадает привилегия видеть ее бóльшую часть. И когда у него есть возможность, ложь не распространяется слишком далеко. Он принимает вещи такими, какие они есть, входя и выходя из траншеи по своей конкретной работе, и вскоре его мало заботит работа другого парня. Неожиданное, как в окружающей обстановке, так и в новых средствах ведения войны, он принимает без удивления. Даже танки не вызывали особого удивления, хотя и были бесконечным источником развлечения и радостного удовлетворения. Солдат, возможно, никогда не думал об этом; но с другой стороны, он никогда не думал и о таком гротескном месте, как современное поле битвы, и после нескольких недель всего этого, принимая все как есть, он был вполне готов к любому чудовищу, которое оно могло произвести. Он принимал их как вполне естественное развитие [событий]. Мне выпало много возможностей наблюдать такое и многое другое в течение следующих нескольких месяцев. Вскоре меня отозвали с работы на вьючных обозах, и

я снова оказался в Четвертой бригаде, но уже не в Двадцать первом батальоне. Мы обосновались на зиму в районе к северу от Арраса. Ключевое слово здесь “обосновались”: война стала работой, а не приключением на несколько месяцев или год, и мы занялись этим деловито, плавно переходя из корпусных или дивизионных резервов — расквартированных сразу за передовыми линиями — через траншеи резерва, поддержки, на передовую линию и обратно. У нас были хорошие траншеи, которые, как и полагается траншеям, были довольно сухими. Они находились в горнодобывающей и холмистой местности, которая начинается в окрестностях Лооса, и, за исключением ограниченных участков, проблемы с дренажом можно было решить. Более того, теперь я имел более полное представление о такой работе не только благодаря тому, что это определенно стало работой, но и благодаря более широкому полю моей деятельности и ответственности. Мне предстояло стать офицеромпулемётчиком бригады, но этому помешало то, что я угодил в список раненых. Тем не менее, это оставалось областью моего особого интереса, в которой я, естественно, мог ожидать призвания. Места для пулеметов уже были определены; но теперь при использовании в пехоте их вытесняли пулеметы “Льюис”, которых, наконец, стало по два в каждом взводе. Таким образом, все тяжелые пулеметы можно было использовать на своих местах в схеме наступления или обороны. Для подобной работы фронт батальона был слишком мал, поскольку пулеметный огонь, — будь то с передовых позиций или с позиций, расположенных в тылу, — при каждой возможности ведется перекрестным, анфиладным, огнем. Таким образом, офицер-пулеметчик непосредственно отвечал за участок в милю или более по фронту, тогда как взводный офицер был ограничен двумя или тремя сотнями ярдов. Для эффективного расположения этих пулеметов и обращения с ними необходимо было хорошо знать условия на фронте, прикрываемом несколькими батальонами, и тщательно изучить топографию большого участка местности. Это была интересная работа. Такое оружие составляло лишь один элемент смертоносной и увлекательной схемы: винтовки и автоматические винтовки впереди, наряду с гранатами и легкими траншейными минометами; затем пулеметы и более тяжелые минометы, за которыми следовали 18-фунтовки, поддерживаемые их старшими братьями, прямо вдоль линии фронта, и так далее, пока вы не дойдете до большого морского орудия в удобной роще где-то в нескольких милях от передовой линии. Вот оно все, разложенное на месте, снабженное боеприпасами, — ждет и в то же время работает, укрепляет позиции, обустраивает новые укрепления, обеспечивает сосредоточение орудий и людей в случае необходимости. Пулеметы и артиллерия развлекались, тренировались и немного работали, нанося удары и обстреливая жизненно важные точки и позиции в тылу врага. Сопоставимая активность со стороны пехоты принимала форму траншейных рейдов. Обычные обязанности на ее позициях заключались в укреплении системы траншей, защите определенных пунктов аванпостами, установлении постов прослушивания и ведении постоянного наблюдения за ничейной полосой посредством организованного патрулирования. Но для эффективной работы, удовлетворительно похожей на войну, им приходилось впиваться зубами в некоторые из патрулей противника и время от времени устраивать рейды. Эта работа была в некотором роде освещена в главах, посвященных патрулированию и рейдам в траншеи. А между тем надо было ждать того времени, когда вся громадная машина снова будет разогнана и пущена в ход. Для северной части линии [фронта] первым шагом в

этой работе было взятие Вими-Ридж (хребта Вими). Эту задачу возложили на канадцев, и мы приступили к систематическому обучению и подготовке к ней, закончив расчетом времени всего штурма, учетом всех препятствий, которые необходимо преодолеть, различных оборонительных линий, которые необходимо было занять и закрепить, — [то есть всего того], вследствие чего наступление продвигается строго по графику. Немцы, конечно, многое узнали об этих планах. Во всяком случае, Вими был местом, где можно было ожидать атаки. Они считали [свою] позицию неприступной, и у них было много времени, чтобы сделать ее таковой. Во время боя его защитники превосходили численностью нападавших примерно в два раза. Когда произошла битва при Вими-Ридж, я направлялся в Нью-Йорк, снова в учебный лагерь. Атака прошла по графику, лишь только танки не совсем по графику не дошли даже до первой линии обороны. На них рассчитывали, но продвигаться им оказалось не по силам. Однако это не нарушило плана, их место заняли люди, еще больше людей. И для них это не так уж и плохо, если они должным образом подготовлены. Я был уже на пути к новой работе, связанной с обучением людей военному ремеслу, и в праздные дни перехода по морю иногда ловил себя на том, что подвожу итоги тому, что знал обо всем этом, но в тот момент обычно не заходил далее простого представления вероятных событий на Западном фронте. Вими окажется в руках союзников. Обладание этой сильной позицией было необходимо, чтобы можно было спланировать какое-либо общее наступление. Зима закончилась. Для солдат это был сезон открытых дверей — они могут ожидать чего угодно в любое время, будь наступление или оборона, поскольку обычный боец просто ждет любого из них, зная о планах одной стороны так же мало, как и о [планах] другой. Ожидание чуть менее тревожно, когда есть признаки того, что его сторона готовится к наступлению. По крайней мере, он не будет неожиданно подавлен огневым налетом, против которого он не сможет ничего предпринять, кроме как зарыться в землю и закопать свои пулеметы, пока идут часы, — и так до тех пор, пока все вдруг не поднимутся, и он будет знать, что всё, на что можно безусловно рассчитывать в защите себя от всех напастей, которые принесет рассеивающийся утренний свет, так это только винтовка в руке и несколько человек, которых он может разглядеть в дыму и тумане по обе стороны от себя. И это все. Если дела пойдут хорошо, то через несколько минут он обнаружит, что есть и другие, но на данный момент против всего, что может перебраться через бруствер в пределах его досягаемости, есть только человек и винтовка. В наступлении немного лучше. Он будет готов принять ответный артиллерийский обстрел. Но когда он поднялся прошлой ночью, то впервые услышал свою собственную музыку и увидел признаки активности: сосредоточение орудий с их мрачными рядами стальных гостинцев, предназначенных для доставки на начальных этапах атаки; патроны в нишах впереди, удобных для пулеметов; сигнальщики со своими мотками проволоки и носильщики, невинно ожидающие возле штабелей носилок. Приятно помнить об этих вещах, ожидая, когда с его стороны на врага перенесут огонь, и знать, что дело запланировано и должно быть доведено до первой [намеченной] цели, даже если все коммуникации прервутся до наступления нулевого часа.[171] Если идет дождь, как это обычно бывает, и ему приходится ждать несколько часов, то это знание может быть довольно холодным утешением, но все же оно есть и очень сильно

повышает его уверенность в себе. Это точка, к которой я всегда возвращался в своих размышлениях, находясь за много миль [от берега] в Атлантике. Почти все время во Франции я был пулеметчиком; но когда размышлял о сражении, я думал о человеке с винтовкой в передовой траншее. Я собирался заняться подготовкой людей для этой работы, и вот картина, вокруг которой крутились мои мысли: человек в передовой траншее перед нулевым часом. Надеюсь, что что-то из моих представлений о [таких] важных вещах вошло в эти главы. Артиллерия лишь расчищает ему дорогу, пулеметы лишь помогают и прикрывают его продвижение, танки лишь давят расставленные для него ловушки; и после того, как огневой вал будет перенесен, мало что можно сделать в плане официального контроля или командования. Таким образом, [конечный] результат в значительной степени находится в руках человека с винтовкой. Все, что уже было сделано, и все, что кто-либо может сделать прямо сейчас, окажется бесполезным, если он потерпит неудачу. Колесо должно вращаться, жребий должен быть брошен, и когда он остановится, то покажет либо жизнь, либо смерть, победу или поражение. Это тот момент и тот человек, от которого зависит ценность всех тренировок и любой подготовки. Мне нравилось думать о том, что мне придется взяться и оказать помощь в обучении солдат Соединенных Штатов, имея в виду только этот момент, — и убедиться, насколько это возможно, что это не авантюра, а верная вещь. В те дни, когда я впервые понял, что мое действительное участие в войне закончилось, у меня не было больших сомнений в том, что необходимо, а что необязательно. В этой внезапной перспективе выделилось самое главное, и не осталось места для несущественных — и возможно, фатальных — пустяков. Мой энтузиазм в отношении войны как приключения сменился высокой оценкой и восхищением человеческим материалом, победившим в битвах. Было поразительно ясно, как вся эта громадная организация — грохот орудий, переполненные транспортные пути, гудящие фабрики, дома, оставшиеся без отцов, — все зависело от судьбы этой тонкой линии. У меня были все основания в полной мере оценить ценность обучения; и тем не менее, казалось, что оно ожидало множество мужчин, обладавших всей возможной подготовкой. Война оставалась авантюрой, отчаянной и критической игрой, в которой человеку нужно было давать передышку; результат не был научно достоверным, он был человеческим. И в практике Британской Армии было много мелочей, в которых это признавалось. Их трудно назвать, они не всегда были предусмотрены в правилах, но эффект [от них] был. Я попытался подвести итог [этому] тем ранним весенним утром, когда другие ждали, когда можно будет перебраться через верх [бруствера] в войне, которая для меня закончилась. Подготовка? Замёрзшие, мокрые и оцепеневшие от вынужденного долгого ожидания, застегнутые и нагруженные, в стеснённых позах, они ни в коем случае не были теми подтянутыми людьми, которые несколько недель назад ловко поворачивались во время физической муштры. Инструктор не может закончить с людьми и сказать им: “Теперь вы готовы к бою”. В британской военной организации, несомненно, было полно теоретиков, маленьких человечков с большими, непрактичными идеями и людей с добрыми намерениями, которые не знали точно, о чем говорят; но где-то внутри этой организации была практичная и эффективная рука, которая никогда не была связана бюрократией, прецедентами или правилами, и которая в финальном столкновении не позволяла им вмешиваться в реальные дела войны. И она продолжала спокойно поддерживать связь с существенными реалиями ситуации,

поскольку они влияют на солдата на всем пути от Олдершота[172] до Соммы, — и в нулевой час, и в крайнем выпрыгивании [из траншеи]. Я не хочу идеализировать британскую или любую другую армию. Я просто хочу сказать, что, поскольку этот эффект был достигнут, о нем стоит знать. Это жизненно важно. И указанием на то, о чем я рассказываю, будет служить ромовая порция британцев. Во всяком случае, я собирался кое-что сказать об этом, поскольку она ценна само по себе; но ее также можно использовать для иллюстрации того более крупного эффекта, этой решимости дать солдату все возможные шансы победить — и остаться в живых. Конечно, сегодня это вызовет негодование пылких и патриотичных блюстителей чистоты, но ведь речь идет о войне и о людях, которые ее ведут. Ромовая порция выдавалась как раз перед нулевым часом и начинала действовать к тому времени, когда приходит известие о том, что нужно подниматься и идти [в атаку]. Если мужчины бодрствуют умственно и физически, их шансы добраться до места первой реальной схватки неизмеримо выше, чем если они будут уставшими, окоченевшими от холода и апатичными. После этой [порции] их кровь вскипает; они открывают для себя новые и неожиданные источники энергии, которые помогут им в течение дня. Важна именно эта первая минута, первоначальное отношение людей, которые бодрствуют и готовы к быстрому парированию [атаки], уверенному рывку, точному выстрелу. Это трюизм. Что касается действия рома в такой чрезвычайной ситуации, то есть место только для двух мнений: мнения человека, который попробовал его, и мнения врача и химика-физиолога, который знает о последствиях усталости и влияния алкоголя на временное и быстрое ее преодоление. И тем не менее, в Соединенных Штатах было еще одно и очень громкое. Его даже нельзя было назвать мнением, потому что мнение должно основываться только на полной и непредвзятой информации и должно быть оговорено в той мере, в какой информация не является полной или точка зрения предвзятой. В устах этих фанатиков воздержания подобной умеренности не было. Наименее разрушительной частью их шума было обвинение в том, что мужчин напоили и отправили умирать. Такое не заслуживает [даже] ответа; но вот что можно сказать по этому поводу. Рацион рома в Британской Армии состоял из половины джилла[173] (одна шестьдесят четвертая часть галлона) чистого неразбавленного ямайского рома, — настоящего товара, густого, сиропообразного вещества, которое не так широко известен в продаже, особенно в Соединенных Штатах. Его выдавал офицер или сержант лично, в установленное время, и его нужно было употребить тут же на месте или не брать вообще. Он не всегда выдавался любым войскам в любое время; но этого ожидали все части на действительной службе в течение бóльшей части зимы или в любых необычных условиях усталости или воздействия противника. В Англии или Канаде нам его не выдавали, но почти всегда мы получали его примерно в то время, когда нам это было необходимо больше всего. В траншеях было обычным делом получать [его] перед самым рассветом, в боевой готовности, когда каждый человек должен был быть на ногах и быть начеку, чтобы защититься от неожиданности. Люди не только находились без сна; в это время утром,

даже после спокойного сна, жизненные силы человека находятся на самом низком уровне. Сон этих людей не был комфортным. Некоторые из них совсем не спали, а только что вернулись с патрулей или других дел, в которых едва ли найдется не напряженная и не утомительная минута. Если делать было нечего, они рассчитывали поспать в ближайшие часы. Сон — великий восстановитель, и эта единственная порция рома делала возможным освежающий и бодрящий сон в те моменты, когда иначе он был бы невозможен. Если в данных обстоятельствах нельзя было рассчитывать на сон, то ром успокаивал расшатанные нервы и оживлял уставшие мышцы, вдохновляя людей на дальнейшую деятельность. Его принимали с радостью, — даже большинство тех, кто не пил, — в качестве лучшей компенсации за потерю сна и отдыха, которых нельзя было избежать. Мало кто жалуется на трудности, когда люди считают, что делается все возможное, чтобы свести их к минимуму. Я убежден, что отличительной чертой Британской Армии и важным источником ее силы является убежденность солдат (превыше всех ворчаний и нытья) в том, что их здоровье и благополучие непосредственно заботят вышестоящее начальство, а не [являются] просто вопросами, бесчувственно предусмотренными K.R.&O. (Королевскими уставами и наставлениями). Это был вторичный, но немаловажный эффект ромового рациона. Он был великим посредником между человеческой выносливостью и военной необходимостью, между казавшимися неразумными требованиями и неясной необходимостью в них. Сержант с маленьким латунным колпачком (от взрывателя снаряда), пополняемым по мере необходимости из обыкновенной фляги для более благородного использования, был эмиссаром доброй воли и понимающего сообшения от “начальства”, жившего в комфорте далеко за передовой: “Я не могу вытащить тебя сегодня из грязи, Томми; никто не может занять твое место, но это поможет тебе продержаться. Твое здоровье!” Когда Соединенные Штаты вступили в войну, власть предержащие хорошо изучили то, что произошло за два года военных действий. Намерение, по-видимому, состояло в том, чтобы извлечь выгоду из опыта других, но я не понимаю, как с таким здравым и похвальным подходом им удалось перенять такие пустяки, как ремень Сэма Брауна[174] и этот дурацкий ремешок для форменной широкополой шляпы, и отказаться от таких великолепных установленных обычаев, как паек рома и волынки. Полагаю, что в случае с ромом, несомненно, большая ответственность лежит на оголтелых реформаторах. Вот почему мне было что сказать по этому поводу, — потому что это не дело реформаторов любого рода, это не имеет ничего общего с путаницей запретов. Это дело тех, кто отвечает за национальную оборону во время войны, за содержание боеспособных армий в полевых условиях. И допустить, чтобы на них влияли не относящиеся к делу соображения политики или так называемой морали и воздержания, — это то же самое, что позволить таким соображениям решать, какой следует использовать порох. Надеюсь, ясно, почему я считаю это важным делом, не имеющим ничего общего с чьей-либо оппозицией алкогольным напиткам. Убежден, что благодаря своевременной выдаче рома в британских войсках было спасено много жизней, и это может означать разницу между успехом или неудачей на начальных этапах атаки, которые зачастую

являются решающими. Если это прозвучит так, будто судьба Империи зависит от глотка рома, пусть будет так; необходимо только указать, что разница между жизнью и смертью зачастую определяется очень маленькой долей секунды. Спросите любого тренера по атлетике, что значит высшая форма. Что значит “свежие войска”? Ну, нет их у вас на поле боя. Когда они достигнут района боев, они уже истощены или потеряли бдительность. В наступательных операциях, люди, которые начинают их, как правило подходят к этому ближе, чем все остальные. Батальон, который прибудет на следующий день, вполне вероятно, подвергнется артиллерийскому обстрелу и бомбардировке с того момента, как он достигнет района, находящегося далеко позади транспортных путей. Вероятно, он достигнет этой точки только после форсированных маршей, и вечером нечнет свое утомительное продвижение к тому пункту, с которого должен продолжить наступление. В сильно укрепленных районах этот маршрут проходит по бездорожью, что гораздо хуже, чем [передвижение] по открытой местности. Здесь нет дорог, мало узнаваемых ориентиров. Ходы сообщения разбиты или, если их можно использовать, забиты возвращающимися ранеными. Транспортные линии, быстро расширенные, чтобы поддерживать связь с наступлением, поддерживаются с трудом; и это те связки, которые связывают воедино слабо сочлененную военную машину, а также нервы, которые позволяют ей функционировать. Все это должно продвигаться вперед вместе, всегда чувствуя изменчивую и неопределенную судьбу линии фронта, которая в одном месте тает, в другом оттесняется контратакой, а в третьем натыкается на упорный редут, а на четвертом внезапно рвет вперед, оставляя зловещую брешь, которая может означать катастрофу. В этом запутанном и неуверенном потоке батальон представляет собой всего лишь небольшое подразделение, и бóльшую часть ночи он проводит в ожидании в тех небольших участках траншей, которые дают некоторое укрытие от пулеметного огня и снарядов. Никто не знает ни причины задержки, ни когда она закончится, ни что происходит впереди, ни где находится фронт. Возможно, при дневном свете они способны угадать свои азимуты на ориентиры, и кое-что узнать о том, что происходит, расспрашивая раненых, носильщиков или связистов, которые сами мало что знают. Может пройти еще одна ночь, прежде чем они займут свое место. Если нет ночной атаки (а это всегда опасное дело), они стоят наготове до [наступления] дня, а потом переходят в атаку. Конечно, их нельзя назвать свежими войсками. Борьба идет уже три дня, и бóльшую часть этого времени они подвергались изнурительнейшим ее затруднениям и неудобствам. Они уставшие, дрожащие и неповоротливые; их ботинки отяжелели от грязи, а глаза от бессонницы. С рассветом они столкнутся с войсками, которые вполне могут быть сытыми и отдохнувшими, поскольку они подошли по более коротким линиям коммуникации. Артиллерийской поддержки у них будет мало или ее не будет вообще. Оказавшись в бою, они позаботятся о себе сами. Но первые несколько минут могут снизить их силы на целых двадцать процентов. В ближнем бою разница между жизнью и смертью измеряется сотыми долями секунды. Это все, второго шанса нет. Либо ты его поймаешь, либо нет. И если вы в напряжении, ваши глаза открыты, вы полностью погружены в работу, то вы его поймаете. Эти скованые, грязные люди без удобств не имеют никакого [внешнего] вида, чтобы тянуть носок, как на параде. Уже два дня они живут на консервах и печенье. [Самые] удачливые и находчивые, возможно, нашли возможность заварить чашку чая; но о горячем питании на всех не может быть и речи, и они не рассчитывают на регулярное снабжение пищей еще два дня. Жалоб мало, еще меньше разговоров. Взводные

офицеры проходят мимо, проверяя снабжение боеприпасами, гранатами и т.п., знакомя их с характером атаки, насколько им это известно. За ним следует сержант, наливая каждому положенную порцию рома: — Ну, вставай, Джонни, промокнешь. — Право, сержант: когда начнется фейерверк? — Почти наверняка это не произойдет, пока Солнце не поднимется достаточно высоко для наблюдения. — Ну, это не так уж плохо, они мерзкие ублюдки. Ваше здоровье! Вскоре он возвращается, встряхивая свою фляжку, в которой еще остается четыре порции. Завтра и послезавтра остаток будет гораздо больше, потому что потери еще не отразятся в сводках о численности войск. — Послушайте, сержант, я думаю, мне стоит взять одну из них. Смит был моим приятелем. — Я дам ее тебе через несколько минут. Ты, вероятно, этого не заметишь, но я подниму твою голову и налью. — Черт возьми, к дьяволу, вы не поймаете меня сегодня убегающим в Блайти! Слишком много проблем, чтобы выбраться отсюда. — Кто, черт возьми, сказал, что артиллерии больше не будет, только послушайте. — Хорошо, ребята, встряхнитесь, к бою! Живое маленькое эхо этого, варьирующееся от человека к человеку, проносится по линии взад и вперед. Все готовы. Есть смертельный интерес к тому, что должно произойти, едва ли [возникает] мысль о страданиях последних двух дней. Если бы они могли принять хорошую горячую ванну, сменить одежду и сытно и неторопливо позавтракать, результат был бы почти таким же. Вряд ли осуществимо, скажете? Но ромовая пайка осуществима, и она была принята из очень разумного и похвального желания дать людям возможность позаботиться о себе, полностью использовать свои знания и навыки, достичь с минимальными страданиями и смертью целей, ради которых их отправили на поле [боя]. Нельзя отрицать практическую, непосредственную ценность этого; но я хотел бы затронуть и чисто человеческую сторону ее выдачи, в которой признается, что вся разрушительная техника войны — тонны снарядов и пуль, сотни тяжелых орудий и огромное количество людей, моторов и материалы, служащие им, — зависят от работы нескольких элементарных человеческих качеств, которые должны столкнуться с такой же концентрированной разрушительной силой со стороны врага и чья энергия и сила выносливости вынуждены часто подвергаться суровому испытанию, прежде чем они смогут даже начать делать настоящую боевую работу. Я не имею в виду, что питье рома было принято как драматический и пустой жест, признающий это. Глоток рома — старинный британский обычай. Не знаю, как давно это соблюдается в армии, но утренний грог на флоте Его Величества давно стал установленным обычаем. Но на самом деле я имею в виду, что выдача рома в этот конкретный час иллюстрирует использование здравого смысла, и что этот случай может послужить тому, чтобы подчеркнуть настоятельную необходимость здравого смысла в обращении с людьми на современном поле битвы. Во-первых, современные солдаты — это люди не только здравого смысла, но и ума и образования. В случае с Соединенными Штатами и основными британскими колониями, помимо чисто технических и формальных зна[178]

ний, полученных в школах подготовки офицеров, представители рядового состава будут соответствовать аналогичной группе офицеров во всех областях человеческого знания. Это то, что стало верным за последние несколько десятилетий, и будет иметь все бóльшее значение в будущем. Не принимать этого во внимание — это тоже самое, что отказаться от использования достижений науки и техники в военном деле. Более того, эти здравомыслящие люди ведут войну ради своих собственных целей. Они свободные агенты. В конце концов, почти все по собственной воле отказались от своих привычных занятий, чтобы по необходимости столкнуться с нарушением своего привычного образа жизни. Они не профессиональные солдаты, служащие какомуто завоевателю ради личного возвеличивания. Время Александра Македонского прошло. Воины Аттилы доверяли своему лидеру и стремились к опасности битвы, потому что они жили [ее] исходом. Они боролись за стада, грабежи, женщин, ради боев и ради продвижения амбиций своего вождя, которые они в какой-то мере понимали и ценили. Они процветали, поскольку были успешными. Сегодняшние солдаты не доверяют своим лидерам, считая их подверженными ошибкам и ограниченными существами, такими же, как и они сами. Они знают, что лидеры совершают ошибки и что за них расплачиваются их люди. Они признают это необходимым условием современной войны, даже допуская, что во главе ее стоит Наполеон. Гений Наполеона теряется между штабами, днями подготовки и милями хаоса, связанными с началом и ведением битвы сегодня. Быстрая стратегия и тактическая хватка — это ресурсы, которые не всегда напрямую есть в наличии у G.O.C.[175] Эти качества должны проявляться в основном с помощью сотен готовых голов на плечах младших офицеров, сержантов и рядовых. Генерал, который осознает это и целиком и полностью рассчитывает на ключевых людей, находится на правильном пути командования своими войсками. Это единственный путь. Риторические летописцы сражений должны искать другие фразы. [Лозунги типа] “Бросив свои легионы на этот фланг *****”, или “Генерал Бланк, сразу заметив преимущество, которое дал ему этот маневр, бросил две дивизии” и т.д., больше не имеют, за исключением редких случаев, ни малейшего смысла или практической применимости. Насколько я знаю, эти фразы мало использовались при описании сражений последнего конфликта, хотя, если наши историки сойдутся с некоторыми из наших генералов, мы вполне можем их ожидать. Но генерал Бланк, если бы он был мудр, рассчитывал бы на хладнокровие лейтенанта Смита и рядового Брауна, зная, что его легионы не будут брошены в никуда, что они не растворятся в тонкой беспорядочной линии, затерянной в дыму и суматохе вне его досягаемости, а что будут продвигаться вперед, когда представится случай, небольшими группами, используя свои собственные ресурсы мужества и навыков. Он не только полагался бы на них, но и дал бы им знать заранее, что рассчитывает на них и делал бы все возможное, чтобы дать им возможность взять на себя ответственность в тесной связи с общим планом сражения. Это было бы сделано только для того, чтобы полностью использовать ресурсы, находящиеся в его распоряжении. Если это звучит смехотворно не по-военному, то только потому, что культ военных до сих пор теряется в понятиях уставов и наставлений и в устаревших идеях дисциплины и методов осуществления контроля. Они не совершили скачок с плаца на по

ле боя и из девятнадцатого века в двадцатый. Всегда кажется, что требуется год или два войны, чтобы избавиться от мусора и сухостоя и освободить место для лидеров, которые осознают реалии ситуации. Несколько настоящих артобстрелов и сосредоточенного пулеметного огня, без спешки ведущегося над ними, сотворят чудеса, заставив замолчать детские капризы любимцев комендантских жен и пронизанных политическими и социальными интригами кабинетных теоретиков, которым угораздило очутиться призванными серьезным делом ведения войны. Все было бы в порядке, если бы только эти люди сами страдали от последствий своей глупости. Жаль, что [от этого] они уклоняются. Они не все политики. Большинство из них — честные студенты военных наук, впавшие в распространенную ошибку — стали академиками. Им не хватает опыта и знаний из первых рук, чтобы вернуться к практическим занятиям. Но, кажется, пришло время использовать высокий общий средний уровень здравого смысла, интеллекта и инициативы, характерный для жителей Соединенных Штатов. Это именно то, к чему сегодня призывают на войне; и мужчины не становятся слабоумными или детьми только потому, что надели мундир, у них все еще есть свой природный интеллект — а также первейший интерес к эффективному и разумному поведению своих армий. Ныне Англия обычно считается примером par excellence[176] закостенелого прецедента, зависимости от авторитета, действий согласно приказам, полного паралича здравого смысла до тех пор, пока не будет обеспечен порядок, позволяющий ему функционировать. Это может быть или не быть правдой. Наверное, маленькие апостолы уставщины имели довольно весомое влияние и прочно держали военную машину, но где-то в лабиринте британского военного министерства жил человеческий гений здравого смысла. Он не мог избавиться от всех препятствий, но ему удалось обезвредить их в критических точках, и у него было своего рода молчаливое понимание с людьми на поле боя, что вместе они попытаются сделать все возможное в данных обстоятельствах. Этот гений использовал всех умных и смелых полевых офицеров, и у него должно было быть несколько офицеров более высокого ранга, чтобы он смог уберечь важное военное дело от занятых рук чиновничества. Мне бесполезно пытаться анализировать усилия [этого гения] или тратить слова на различные вещи, которые ему мешали. Конечный результат, к которому он стремился, сразу же пришел бы в голову здравомыслящему человеку, знакомому с условиями современной войны, а шансы против него заключались в обычном накоплении чуши и неэффективности вдобавок к колоссальной ответственности почти сверхчеловеческой работы. Когда больше ничего нельзя было сделать, он довольствовался попыткой признать, что работа невозможна без упорного труда и сотрудничества людей в поле. И “когда смолкли суматоха и крик”,177 этот гений еще не спускал глаз и рук с главного, уже занимаясь одним великим, драматическим зрелищем демобилизации — тысячами людей, внезапно [оказавшихся], на тот момент бесполезными и непривязанными, в подвешенном состоянии в неорганизованном мире. Сухожилия войны! Прекрасная фраза, которой патриотические ораторы называют медь, сталь или хлопок.

Но вот каковы жилы войны — все эти люди и их личные нужды; все остальное лишнее, это просто отделка — расходующиеся боеприпасы, перемещаемые, устанавливаемые и стреляющие пушки. Теперь они будут ржаветь, гнить или подвергаться коррозии, неважные, бесполезные. И “организация” становится простой стопкой — многокилометровой стопкой! — бесполезных бумаг, других случайностей, простого механического удобства. Все может быть брошено в огонь, а армия останется прежней — распущенной. Связь здесь очень незначительная, и я почти уверился, что официальная власть потеряла ее из виду, и был приятно удивлен, обнаружив, что она все еще известна, и что просто признана теперь, когда армию распустили. Моя связь с Британской Армией оборвалась несколько лет назад. Бóльшую часть этих лет я провел в учебном лагере, где, к моему большому неудовольствию, само назначение лагеря, казалось, зачастую упускалось из виду. В конце концов, с отвращением, но, вероятно, к большому облегчению моих ближайших соратников, я был отозван из Армии США и направился в высокий лес Орегона, подальше от проторенных дорог. Однажды в моем лагере, за много миль в тех орегонских лесах, появился неожиданный гость. Он объявил себя британским консулом, которому Его Величество поручило сообщить мне об окончательном решении всех дел, касающихся завершения нашего обоюдно неотложного предприятия. Мне было предоставлено существенное вознаграждение, чтобы люди могли снова установить контакт установленным порядком. Все было четко и просто — и по-человечески. Возможно, это можно было сделать по почте, и пакет бланков, в четырех экземплярах, с типичными пометами клерков тут и там, обнаруживающих, идентифицирующих и избавляющихся от некоего МакБрайда, предмета списанного военного имущества, послужил бы целям некоторых организаций. Но гений здравого смысла в британском военном министерстве по-человечески разрушал узы, скрепляющие армии. Вы не можете положить их на бумагу. Это универсальное взаимопонимание между людьми, и я согласился, — [получив] две медали как простые формальные знаки этого, обладающие значением, точно соответствующим моему пониманию этого.