Стрелок ушел на войну

Глава 1. С чего все началось

Поскольку это история о состоявшемся стрелке, то предположу, что будет уместным привести некоторые доказательства в поддержку этого утверждения. Мой опыт в этой сфере на самом деле начался около пятидесяти с небольшим лет назад, когда еще мальчишкой я обычно сидел и наблюдал, как мой отец готовит свое снаряжение для ежегодной охоты на оленя. Мы жили на северо-востоке штата Индиана, а места, отведенные для охоты, в то время находились всего в нескольких милях от Сагино, в штате Мичиган. У отца было два ящика, которые он соорудил сам. В одном из них хранилась кухонная утварь — все, начиная от рефлекторной печки и заканчивая ножами, вилками и ложками — все специально было изготовлено так, чтобы уместиться в сундуке. В другом ящике, меньшем по размерам, хранилось оружие и все необходимые к нему принадлежности. В те дни боеприпасы к оружию вы “снаряжали сами”, поэтому помимо обычных приспособлений для чистки, масла и тому подобных вещей, там были большие запасы пороха, — как для винтовки, так и для дробовика, — дроби, форм для пуль, патронных гильз, — как для винтовки, так и для дробовика, — и всякого рода “медь” (которая до появления бумаги служила гильзами для дробовых патронов); капсюли и хорошие запасы свинца. И естественно, у него было большое количество запасов заряженных патронов для обоих видов оружия. Поначалу для отстрела оленей у него был однозарядный дробовик “Ремингтон” .44-го калибра, под патрон с закраиной. Позднее он перестволил его под американский служебный патрон 45-70 калибра. За несколько недель до начала охоты, вся компания собиралась вместе каждые несколько дней и проводила соревнования по стрельбе, на которых каждый пытался опробовать какую-либо новую идею, которую он придумал за время после последней экспедиции. Для половины торгового населения маленького городка не было ничего необычного в том, чтобы в середине дня закрыть свои магазины и вместе с адвокатами, докторами и даже с проповедниками, привести в порядок какой-то пустырь и без подготовки устроить соревнования по стрельбе из любого вида оружия, начиная от старинных “перечниц”3 и заканчивая новейшими из имевшихся на тот момент моделями винтовок. В то время и в том месте практически все “мужики” были ветеранами Гражданской войны, и увлечение стрельбой было частью их веры. Естественно, что будучи мальчишкой, я заразился этим, и мой отец, веря в необходимость должной подготовки, давал мне предостаточно возможностей для изучения этой игры; позволяя мне даже стрелять из его тяжелых ружей тогда, когда он был уверен, что они собьют с меня спесь. Он был хорошим и добрым человеком, но не для неженок.Время от времени он покупал для меня винтовки, начиная с небольшого старинного “Флобера”, и заканчивая “Квакенбушем”. Так или иначе, я запомнил ту последнюю, с ее тяжелым, круглым, покрытым никелем стволом. Когда мне было около двенадцати лет, он заказал у местного оружейного мастера настоящую винтовку: заряжаемую с дульной части кентуккийскую винтовку для охоты на белок, со стволом, укоро

ченным до тридцати дюймов, ружейная ложа которой была подрезана на манер того, что сегодня мы назвали бы “спортером”.[4] Та винтовка до сих пор со мной, и хотя выглядит она, что называется, “не ахти”, но когда я использовал ее, она определенно выполняла свои функции, — ястребу на коряге где-то в пределах сотни ярдов или дятлу на самой высокой ветке определенно не везло, а белка, которая была достаточно глупа, чтобы высунуть свою голову над веткой, оказывалась в горшке. Я изготовил себе свой собственный рожок для пороха и патронную сумку, и, конечно же, свои собственные пули. Капсюли — “Elys” — мне нужно было приобретать, точно так же, как и порох и свинец на те деньги, которые мог заработать на случайных работах, одной из которых была ловля крыс вокруг наших помещений. За каждую пойманную крысу отец давал мне по пять центов. Здесь была такая возможность. Любой мальчишка, выросший в такой атмосфере, обязан стать стрелком. Шли годы, и я переходил из класса в класс. Мой отец был капитаном роты старого Легиона Индианы, который существовал до формирования Национальной Гвардии, а я оказался одним из привилегированных мальчишек, которые устанавливали мишени на стрельбище, которое они соорудили на окраине города. В то время отряды Милиции были на полном самообеспечении. Даже после того, как я стал полноценным “солдатом”, мы не только покупали себе форму, но и платили за оружие, как и брали на себя все остальные расходы. В некоторых случаях, нам, мальчишкам, разрешали стрелять по-настоящему, а более взрослое поколение занимало наши места в смотровых ямах. Какая же у этих старинных “Спрингфилдов” отдача! Она была нешуточная. Я встречал много старожилов с иссиня-черными плечами после дня стрельбы, и как это ни странно, но помню, что большинство офицеров носило на плечах портупею. Было это еще до того, как кому-то в голову пришла идея занимать общепринятое сейчас положение для стрельбы под углом “сорок пять градусов”. До этого все располагались прямо против мишени и получали полную отдачу на верхнюю часть плеча, когда стреляли из положения лежа. Положения для стрельбы из-за спины, которые в то время широко использовали, тоже были неплохи. Для нас, детей, простыми оказались даже “Техасский хват” и “Стивенс”, но когда дело доходило до стрельбы, что называется, “от живота”, — да, нам она тоже давалась, но каждый выстрел отбрасывал нас назад на фут или даже больше. В возрасте пятнадцати лет я поступил на военную службу и несколько лет числился в составе Третьего полка. За это время моего отца повысили в звании до полковника, а я стал сержантом. Затем я отправился работать в Чикаго, и немедленно был причислен к роте “I” Первого Иллинойского пехотного полка под командованием капитана Ченовета. Летом 1893 года, после того как опытный медик обнаружил у меня Т.В.,5 я отправился разъезжать по Колорадо и Нью-Мексико, часть времени работав на скотобойне, а оставшееся время проводя в угледобывающей компании (предполагалось, что я работаю на них, но на самом деле, я просто использовал их как источник талонов на питание, поскольку каждую минуту своего свободного времени я тратил в поисках того, во что можно пострелять). Я встретил и познакомился со многими настоящими ветеранами: людьми эпохи тех лихих дней Абилина, Доджа и Хейс-Сити, и, конечно же, с теми, кто участвовал в разнообразных движухах, связанных с зачист

кой знаменитого земельного гранта Максвелла, на части территории которого эта шахта и располагалась.[6] Городок Тринидад, рядом с шахтой (Соприс), в те старые добрые времена [Дикого Запада] был одной из горячих точек, многие из плохих парней встретили там, а также вдоль реки Пикетвайр — или, как гласит ее оригинальное испанское название, Purgutoire, — свое “заслуженное наказание”. Именно от этих людей и из своего практического опыта стрельбы вместе с ними в различных соревнованиях я узнал, насколько действительно хорошо они, их старые друзья — и враги! — стреляли как из пистолета, так и из винтовки. Если говорить только о самых лучших, то Бэт Мастерсон, Джим Ли, Швин Бокс и Нэт Чепин[7] были хорошими стрелками, но даже лучший из них никогда не смог бы сравниться с удивительными выступлениями многих до сих пор неизвестных “экспертов”, которые постоянно появляются в кино и в сенсационных историях, публиковавшихся на страницах уважаемых журналов в то господне лето 1930 года. В вышеуказанный список мне следует включить и Брауна — трехпалого Брауна. Он был также хорош, как и самый лучший из них, хотя ему приходилось все время стрелять с левой руки: из-за того, что он позволил своему любопытству взять вверх над здравым смыслом в деле о расследовании преступлений банды “Penitentes”, он в итоге потерял большой и указательный пальцы правой руки. Все эти люди выросли на Западе и прошли через различные “войны” и движухи, которые вспыхивали как тогда, так и сейчас на всем пути из Техаса к Блэк Хиллс. У них у всех остались шрамы после боев, но тот факт, что они выжили, по моему мнению, является самым лучшим доказательством того, насколько они были хороши. То были дни, в которых выживали самые приспособленные, особенно это касалось мужчин, занимавших, — как и те, кто упомянут выше, — должности законных защитников мира вдоль всей границы. У этих людей я очень многому научился, самым важным из которого было то, на чем настаивали они все, и что было абсолютно необходимым: способность контролировать свои нервы и страсти — другими словами, никогда не волноваться. У меня была возможность увидеть пару из них в действии во время небольших беспорядков, которые возникли во время празднования Четвертого июля,8 и я никогда не забуду то, как, будучи вооруженными, они ни разу даже не сделали попытки схватиться за оружие: они просто подошли к агрессивным и полупьяным “плохим парням”, разоружили их, а затем отправили их остыть в кутузку. Да, я многому научился у этих людей. То, что они могли стрелять быстро и точно, не подвергается сомнению, но то, что дало им возможность дожить до средних лет, являлось скорее не их достижением, а [определялось] тем фактом, что они в изобилии обладали той вещью, которую общепринято называют “характером”. Это было тем самым моментом, который помимо всех прочих, произвел на меня сильнейшее впечатление и остался в моей памяти после того, как я вернулся на Восток. И с того времени я пытался жить по стандартам тех пионеров стрелкового дела.

К тому времени, как я вернулся, моего отца назначили судьей Верховного суда, и моя семья переехала в Индианаполис. Я перебрался в свой новый дом и тотчас же присоединился к роте “D” Второго пехотного полка — к старой знаменитой “Индианаполисской легкой пехоте”, которая с конца семидесятых в армейских состязаниях стояла во главе всех первоклассных строевых подразделений страны. Но они могли не только занять призовое место по строевой подготовке в сомкнутом строю: среди офицеров были и те, кто знал цену способности стрелять, и хотя государственные и федеральные власти на это дело не давали ни цента, они умудрялись продолжать огневую подготовку. Ради привилегии принадлежать к Гвардии или, как тогда называли, “Легиону Индианы”, каждый член команды вносил плату. Мы сами покупали себе форму и сами платили за вооружение, а также покупали необходимые компоненты для боеприпасов, которые мы сами снаряжали, и которые расходовали потом на стрельбище. Затем мы арендовали часть какого-то фермерского пастбища для обустройства стрельбища и установили свои собственные мишени. Все ротные офицеры были энтузиастами стрельбы из винтовок; но один из них продвигал эту тему больше остальных — лейтенант (впоследствии майор) Дэвид И. МакКормик, “великий предшественник” практической стрельбы из служебной винтовки в Индиане. После продвижения в пехоте, где я получил звание сержанта, меня перевели в артиллерию, — в батарею “A” Первого артиллерийского полка Индианы — известный во всей стране как “легкая артиллерия Индианаполиса”. Как вы заметили, в Индианаполисе были как пехотные, так и артиллерийские формирования, которые считались самыми лучшими. Они оба несли высокую честь во многих армейских соревнованиях, которые в то время проходили ежегодно. (Интересно, какие-нибудь из тех прежних воинских подразделений сохранили до сих пор свои первоначальные названия: “Ричмонд Блюз”, “Вашингтон Фенсиблз”, “Гвардия Чикасо”?) Во время Испано-американской войны[9] эта батарея “A” являлась 27-й батареей Индианы и была основой 150-го артиллерийского полка (“Радужный дивизион”) во время Мировой войны, а ее тогдашний командир Роберт Л. Тиндалл стал полковником, командиром того полка. (Сейчас он генерал-майор, но как и прежде, для своих старых сослуживцев он всего-навсего Боб Тиндалл). Моя работа привела меня в Цинциннати, и я присоединился к батарее “B” Первого артиллерийского полка Огайо — батарее капитана Херманна. Они с недоверием относились к практике названия батареи по имени ее командира (и я буду биться об заклад, что молодой лейтенант, который служил в батарее Рейли в Китае, согласится со мной — даже если сейчас он генерал-майор и начальник штаба). В то время батарея “B” была в каком-то смысле особенным, возможно, уникальным подразделением: это была батарея, имевшая на вооружении картечницы Гатлинга.[10] На службе в Индианаполисе я изучил дульнозарядные орудия Родмана,11 а во

время службы в Первом Иллинойском полку часто наблюдал, как лейтенант Джек Клиннин вместе с группой детей игрался с несколькими картечницами, но я никогда не принимал эти хитроумные изобретения всерьез. Однако на тот момент это было все, чем нам приходилось заниматься. Конечно, у нас были пистолеты и сабли и все такое, однако наша основная задача заключалась в том, как применять этих “Гатлингов” наилучшим образом. Капитан Херманн был очень практичным офицером и заметил, что у нас есть всё для практической стрельбы на открытом воздухе, что только могли вынести закон и министерство финансов. Помню, что однажды на одном из тех соревнований по стрельбе я выиграл консервную банку устриц, и могу заявить, что ни медаль, ни любая другая награда, которую я выигрывал благодаря стрельбе, никогда не вызывала во мне такой трепет, как эта. Вознаграждаться могло каждое место, вплоть до десятого — в качестве призов у нас были индейки, ветчина и много другое, что дарилось патриотически настроенными немецко-американскими гражданами, “живущими вдоль Рейна” (в Цинциннати), и думаю, что там впервые в моей голове зародилась мысль о пулемете. Во время событий на Клондайке я заразился “золотой лихорадкой” и остался там, проведя в северной Канаде больше двух лет. Когда я отошел от этого или, скорее, когда свернул мой путь, у меня появилась возможность оказать помощь в сборе группы новобранцев для кавалерийского полка Страткона,12 как раз тогда, когда шла мобилизация для службы в Южной Африке. Я надеялся, что присоединюсь к ним, но тогда правила были таковы, что никто из британцев не имел на это право. Это было в 1900 году, и я снова вернулся в Индианаполис, примкнув к своему прежнему воинскому формированию — роте “D” Второго пехотного полка. Живя на севере, я приобрел значительный опыт в охотничьей стрельбе и поддерживал свое мастерство на хорошем уровне; поэтому, когда снова начал участвовать в армейских соревнованиях, мне не потребовалась дополнительная практика в том, чтобы выполнять работу должным образом, будь то в тире, или на стрельбище. Командиром роты в то время был Роберт Л. Мурхед, сейчас он полковник 139-го артиллерийского полка, и я рад упомянуть здесь о том, что он, по моему мнению, был умнейшим офицером и одним из первых осознал тот факт, что индивидуальное умение обращаться с винтовкой является самым высоким достижением солдата-пехотинца. Под его руководством рота ни до ни после не демонстрировала более высоких показателей по сравнению с любой другой подобной организации в армии США, — не исключая даже морскую пехоту, где умение [метко] стрелять у меня вызывает высокую степень уважения. Однажды, после долгого и напряженного соревнования, мы собрали каждого члена полковой команды из двенадцати человек и затем отправили десятерых из них в команду штата. Каждый человек в своей роте в течение своего первого года службы должен был получить квалификацию как минимум “стрелка” или же он выбывал. Если за время второго года он не мог подтвердить квалификацию “меткого стрелка”, он также выбывал, а если в течение третьего года службы он не достигал квалификационного звания “стрелка-эксперта”, то он больше не имел права поступать на[12]

сверхсрочную службу.[13] Это была реально крутая группа настоящих стрелков. Оттуда вышли Скотт Кларк, победивший на Национальных стрелковых соревнованиях в индивидуальном зачете в 1910 году; Джим Хёрт, который вместе со своим сыном, Джимми младшим, хорошо известен нынешнему поколению стрелков национального уровня; Хамп Эванс, и многие другие, кто сделал несчастной жизнь молодых парней, пытающихся преуспеть в Кэмп-Перри. Я стал капитаном, командиром этой роты в начале 1907 года. Я стрелял вместе с ними во всех национальных стрелковых соревнованиях до 1911 года включительно, а затем мной вновь завладела непреодолимая тяга [к путешествиям], и я снова направился на северо-запад, где провел более двух лет, якобы помогая строить железную дорогу через перевал Йеллоу-Хед до Принс-Руперта. Но на самом деле мне хотелось выбраться куда-то, где бы я мог бы стрелять из винтовки, не тратя несколько месяцев и все свои деньги на строительство пулеуловителя. Каким-то образом я умудрился получить работу, которая не позволяла мне иметь дело с железом на расстоянии от ста пятидесяти до двухсот миль, так как все время располагалась в девственно дикой местности. Лоси, карибу, медведи были не просто привычным делом; их было в изобилии. Как-то лоси разбудили меня, и мне пришлось сворачиваться, когда они стали тереть свои рога о растяжки моей палатки, появление медведей возле мусорных куч было настолько обыденным явлением, что никому даже в голову не приходило причинить им вред. Уезжая на день и возвращаясь обратно, на горе неподалеку легко было заметить диких коз и овец. Я и в самом деле видел стада коз, стоящих на выступе скалы не далее сотни ярдов выше того места, где группа сотрудников лесоповала делала подрыв динамитом, и наблюдал, как они бросились врассыпную, когда прозвучал выстрел. Да, я умудрялся практиковаться в стрельбе из винтовки. Затем в марте 1914 года до нас дошли слухи о беспорядках в Мексике. “Теперь”, — сказал я себе, — “там встрянем во что-то стоящее. Это означало войну, и я буду дважды глупцом, если упущу этот шанс”. (Я еще не знал ни тогда, ни еще долгое время после, какого рода правительство мы имели). Оттуда, где я находился, до ближайшей телеграфной станции было 46 миль — назад в пехоту. Как сейчас помню: это был день Святого Патрика, 1914 год. Тогда я взял с собой достаточно провизии и бутылочку “Джонни Уокера” и отправился в путь. Десятью часами позже я отправил телеграмму своему отцу, запрашивая информацию. Не думает ли он, что это означает войну? Он ответил: “Похоже, что это война, уверен в этом: скорее возвращайся”. Понимаете, мой отец был солдатом, а его отец до сих похоронен на американском национальном кладбище в городе Мехико (в 1847 году он воевал в Оккупационной армии в составе 7-го пехотного полка Армии США и погиб в Чапультепеке). Оттуда, где я тогда находился, и до того места, где оканчивалось транспортное сообщение, было сто двадцать миль. “Железка” появилась в Форт-Джордже ранней зимой — временная конструкция, проложенная по кустам и всему такому, просто чтобы доставлять запасы зимой, — но временное дорожное полотно было разрушено, поэтому ни один поезд не мог проехать дальше указателя “90-я миля” — и это находилось на удалении 120 долгих миль. Преодоление этого расстояния, бóльшая часть которого

была занесена снегом, заняло у меня три дня. Потом, преодолев 46 миль за предыдущий день, я покрыл 166 миль за четыре дня. (Неплохо старик тогда прошел, не так ли?). К тому же эта “90-я миля” — это станция, которую вы можете найти на картах и справочниках под названием МакБрайд. Когда я вернулся в Индианаполис, то оформился и сразу же был восстановлен на действительной [военной] службе. (Все это время я числился в списке офицеров, ушедших в запас). Получив назначение — в роту “H” Второго пехотного полка, — я делал все, чтобы подготовить ее к борьбе, которая, как я знал, скоро начнется. Мы поучаствовали в ежегодных маневрах в Форт-Гаррисон, а затем сидели без дела, ожидая отправки в Мексику. Как сейчас известно, это время так и не настало; но в то же время разгорелась война в Европе. Когда началась эта так называемая “Мировая Война”, я играл в гольф в Риверсайде, в Индианаполисе, с Гарри Кулером и Уиллисом Насбаумом. Было уже далеко за полдень, когда мы добрались до восемнадцатой лунки. Мы разыгрывали синдикат, и я отставал на четыре удара. Это легкий пар для четырех лунок — каждый гольфист знает, что это означает — легкий, если ты попадешь в них, и мне посчастливилось выйти на грин со второй попытки, тогда как оба соперника поймали раф и только с третьей попытки добрались до дома. Оба, однако, были далеки от моего мяча, который находился всего в десяти футах от флажка. Затем подошел мистер Кулер и загнал тридцатифутовый патт. Но и это было еще не все — разбойник Насбаум проделал то же самое с двадцати пяти футов. И все же ситуация не выглядела безнадежной. Все, что мне нужно было сделать, чтобы расквитаться за матч, так это сделать патт. Но именно в тот момент из клуба прибежал мальчик, размахивая в руке газетными листами и крича: “ВОЙНА В ЕВРОПЕ: СПЕЦИАЛЬНЫЙ ВЫПУСК! БОЛЬШАЯ ВОЙНА В ЕВРОПЕ”. До того момента я не знал, будет ли попытка забить мяч в лунку удачной или нет. Предполагаю, что расквитался сполна — не знаю — но с той минуты мне уже было не до гольфа. Началась война, и я не собирался ее упускать.[14] Жаль, не могу сказать, что отправиться в Канаду, чтобы добровольно поступить на военную службу, и отдать свою жизнь во благо человечества меня вынудили те ранние истории о немецких зверствах или же новости о военном вторжении в Бельгию. Совсем нет, я лишь просто хотел узнать, что такое “реальная война”. Все выглядело так, как будто наконец-то начинается реальная схватка, и я не собирался упустить ее на этот раз. Я уже “выпал” из двух войн: испано-американской и англо-бурской, а сейчас в руках была реальная возможность, и я хотел получить билет в первый ряд. И я получил то, что искал. Будучи в то время капитаном, командиром роты Национальной Гвардии Индианы, мне потребовалось какое-то время, чтобы сдать имущество, получить необходимые разрешения и уйти с должности, но как только все это было завершено, я уже находился на пути в Канаду, где генерал Сэм Хьюз, министр милиции и обороны, незамедлительно пожаловал мне офицерский чин капитана, должность инструктора по стрелковой подготовке, и меня назначили (или “объявили в печати”, как тогда говорили) в

Тридцать восьмой батальон. Но поскольку этот батальон еще не был мобилизован, то мне выдали предписание отправиться в Кингстон и начать работу вместе с Двадцать первым батальоном, который там готовился. Командиром этого (Двадцать первого) батальона был подполковник Уильям Сен-Пьер Хьюз, брат министра милиции и обороны. Он был не только выпускником Королевского военного колледжа, но и ветераном восстания на северо-западе 1885 года.[15] Как истинный солдат, он мне сразу понравился. Позднее мне суждено было узнать его как одного из самых благородных людей с широким кругозором, которых я когда-либо встречал.