Священная военная операция: между светом и тьмой

3 декабря 2023 РУССКОГО РЕЖИССЕРА ОБВИНИЛИ В ПИАРЕ НА СВО. ОН СОБРАЛ РЮКЗАК И УЕХАЛ ЗАЩИЩАТЬ РОДИНУ ПРОЛОГ

Этот спектакль «Смерти нет!» получился и достойный, и необычный. Сейчас он идет в Тольятти, зрители обычно встают в конце и молчат. Никто их об этом не просит, просто такая реакция души и сердца, до которого достучались актеры и режиссер. Но судьба у первого спектакля про СВО оказалась непростая — слишком много неудобных имен оказалось на афише. Со мной и Прилепиным все понятно, но там были и условно «донбасские» поэты: Анна Дол гарева, Игорь Караулов — «вата и сепары». Премьеру сорвали — взбунтовалась труппа Чайковского драматического театра. Когда бунтовали, совсем не думали, что реакция общества будет жесткой. Потом пришлось юлить, рассказывать, как они ходят на «Бессмертный полк» и поддерживают Россию в тяжкие годы… Уже потом, на фронте, Александр Борисов признался мне, что сам до сих пор не понимает, как он с такими взглядами оказался худруком театра. Бог управил, но до какого-то предела, спектакль нужно было спасать. И в этом спасении была и кровь, и драма.

Театральный режиссер Александр Борисов попросил привезти ему ружье-дронобойку. Перед отъездом на Донбасс ружье испытали на личном дроне Юли Чичериной. Работает! Саша сбил этим ружьем четыре вражеских дрона и был награжден крестом «За храбрость»

За сутки до покушения Захар Прилепин договорился о постановке сорванного спектакля в Туле. Но на премьеру Захар не попал — его подорвали фугасом, погиб мой знакомый, боец с позывным «Злой», Прилепин оказался в больнице в очень тяжелом состоянии. Противостояние дышало нам всем в затылок, мы чувствовали его смрадное дыхание, и невозможно было это не замечать, отстраниться, окуклиться в своем плюшевом мирке. Я договорился с помощью добрых людей об осенних гастролях спектакля в Якутии, но в сентябре мне позвонил режиссер:

— Подписал контракт с Министерством обороны на год.

— А спектакль?

— Спектакль идет.

Я лишь сказал: «Нужна будет помощь по снаряжению, пиши, помогу».

В октябре Саша написал: «Воюю под Работином, 108-й полк ВДВ, связист в десантно-штурмовом батальоне. Замучили дроны-«камикадзе» и очень нужен небольшой монокуляр — прибор ночного видения». За два часа собрали с читателями и зрителями на нужную военную справу. На квадрокоптере Юли Чичериной испытали дронобойку «Гарпия». Благодаря читателям мне удалось купить ее в два раза дешевле, и я в очередной раз поразился торгашам, наживающимся на СВО, добавляющим к цене еще 120 %! Худа без добра не бывает, и я взял аж две дронобойки — для врачей из эвакуационной бригады, работающей под Артемовском. От себя купил переносную мини-электростанцию, выдающую без шума и тепла 220 вольт в любом окопе — зачем нужна дронобойка, если она не заряжена? Еще купил Саше сапоги до минус 50 градусов и еще много-много нужных на фронте мелочей. Угадал с блокнотом, стилизованным под минобороновское «Наставление по стрелковому делу», только на обложке у него было написано: «Краткое руководство по использованию трофейных киборгов». Саша, как и положено русскому интеллигенту на войне, начал вести дневник.

Саша опоздал на час, и это было нормально для происходящего вокруг. Из грязной потрепанной «Нивы» бодро и упруго выскочил воин в камуфляже, лицо его было обветрено лютыми степными ветрами, заострилось, окаменело.

— Прости, — сказал Саша. — На Пологи устроили налет дронов. Один дрон упал на дорогу, по которой выезжали, ждали, когда обезвредят.

Это была реальность СВО. Вражеский дрон-«камикадзе» не нашел цели и выработал заряд в батарее. Минувшим летом на них стали ставить тепловые датчики. Из-за разницы температур заряд взрывчатки срабатывал, когда дрон брали в любопытные руки. Сейчас, в предзимье, может рвануть, если просто приблизиться к такой «птичке».

Единственное, где можно было поговорить здесь, — в моей теплой машине, приткнувшейся между кирпичными стенами. Машина моя еще чистая изнутри, и мне показалось, что Саша как-то расслабился, вдруг оказавшись в крохотной, но зоне комфорта. И это предположение тоже было верное. Начал с главного:

— Объясни мне, пожалуйста. Вот мы здесь встретились, в зоне боевых действий. Я — понятно, я репортер, я здесь с марта 2014-го. А ты? Ты преодолел все препоны, у тебя получился хороший спектакль, тебя поддерживали тысячи людей. Можно было работать дальше, но ты обрубил все концы и ушел воевать. Почему?

— Во время театрального конфликта меня обвинили, что я «пиарюсь на СВО».

— Ты их заткнул.

Саша не соглашается, замечает, что такой цели не ставил.

— Я бы пережил это обвинение, проглотил. Я понимал, что больше пользы принес бы, занимаясь своим делом. Но места в том театральном мире для меня не нашлось. Таксистом после таких обвинений я работать не захотел, а семью кормить нужно. У меня растет сын, пусть я буду честен перед ним, назвавшись груздем. Я залез в этот кузов и постараюсь вернуться домой. Вернуться в театр, мне есть что сказать зрителям. Не только на военную тему.

Театральный режиссер Александр Борисов ушел на фронт добровольцем, на самое горячее направление — Орехово — Работино — Вербовое

Сюда, под Работино, Саша заехал через Луганск. Там была его первая учебка. Ее полезность по прошествии двух месяцев на фронте он оценил невысоко. Я заметил, что с журналистикой то же самое. Настоящий журналист — он в поле, а не в учебных классах.

— А потом нас начали тренировать «музыканты», заключившие контракт с Минобороны. Их на какое-то время сделали инструкторами. Гоняли жестко, обстреливали нас нормальными боевыми патронами — приучали не бояться. Потом была небольшая учебка уже здесь, на Запорожском фронте, и «здравствуй, Вербовое и Работино!».

Срочную службу мой собеседник не проходил, говорит: «Я абсолютно гражданский, нулевой», но этот факт биографии на глаз уже не определить, только со слов.

Я раньше тоже думал, что самое тяжелое на фронте — это ожидание прилета снаряда, в любое мгновение. Но психика вытесняет это ожидание, заштриховывает, чтобы человек не сошел с ума, и на сцену вылезают другие явления. Спрашиваю: что показалось здесь самым тяжелым? Саша хохочет первый раз за этот разговор:

— Я же сибарит! Богема!

Я тоже смеюсь, оценив ситуацию:

— Верно! Театральная!

— Да, чашечка кофе с сигареткой — это все про меня. Обстрелы страшно, конечно, но самое страшное — быт. Сама окопная жизнь. Приехать в дом и помыться — уже считается за счастье. В окопе тяжело с личной гигиеной.

— Если есть время, какой досуг?

— Играю в шахматы на телефоне. Жду, когда дойдет посылка с планшетом и загруженными книгами. Жена выслала полевой почтой девять посылок. Четыре пришли прямо на фронт, прямо туда, где мы дислоцируемся. А пять, отправленных раньше, еще едут.

Мы немного говорим о возрасте, Саша — самый старший в подразделении. Всем остальным лет по 25, вот как врачу Диме, который его привез. Молодой парень, но повоевавший, с двумя осколками ходит, не стали удалять — «сами выйдут». Фронт сглаживает возраст.

— Ребята разные, это понятно. Есть очень сложные личности. Но Бог меня как-то бережет. Тяжелые люди отсеиваются. Те, кто остается, зачастую грубые, но искренние, честные и чистые. И положиться на них можно, и, если опытные, поддержат тебя, хотя я и старше их на целую жизнь.

С питанием на линии боевого соприкосновения все нормально, но я задаю дежурный вопрос: «Чем завтракал?» Саша смеется:

— Как положено, чашка отличного кофе от гуманитар-щиков и сигаретка.

По материнской линии у Саши все с Украины, из окрестностей Киева. Во время коллективизации ветвь семьи выселили на Урал. Правнук вернулся обратно и знает зачем. Саша объясняет:

— Все украинские песни — мои детские песни. Я не хочу отказаться от своего детства, потому что какие-то люди в Беловежской Пуще подписали какую-то бумажку. Так это не работает, в России 30–35 % граждан имеют прямые родственные связи с Украиной. Мы имеем точно такие же права на эту землю, как и ребята с украинским паспортом.

Говорим о местных. Их в прифронтовой зоне, на этом участке от Токмака до Полог, немало. Целый куст сел, работают карьеры, даже сеяли и убирали зерно, несмотря на обстановку. Мой собеседник вздыхает. Так вздыхают по своим, не по чужим.

— Кто-то нас крестит, когда мимо проезжаем. Кто-то кроет. Оно и понятно, когда бои приходят к твоему дому, а ты просто обыватель, просто хотел мирно жить… И тут все рухнуло. Я их понимаю. И понимаю, что в том же Мариуполе отношение к России уже совсем другое, чем здесь, в разоренных боями деревнях.

Да, Мариуполь — прекрасный пример возвращения России. Но отстроить разрушенное — этого недостаточно. Меня, как и всех, мучает вопрос: что дальше, как мы пере-соберемся? И я задаю его Саше:

— Ты думал об этом, все мы об этом думаем. Вот мы ломаем военную машину бандеровской Украины. Возвращаем часть территорий. Ставим гарнизоны, комендатуры, налаживаем мирную жизнь — а вот дальше что?

— Нужно возвращаться к тому, что было до революции. Тарас Шевченко в ответ на вопрос, украинец ли он, ответил: «Я русский шляхтич». Надо возвращаться к концепции единства трех ветвей русского народа: великороссы, малороссы и белороссы.

— Просто одна из ветвей единого русского народа. Помириться мы сможем с малороссами?

— Без вариантов помиримся. Не со всеми, конечно. Везде в обществе, как и в театральной труппе, есть активисты, середняки и пассивные. Середняков всегда больше. Вот с ними мы помиримся, а вот к активу, а его не больше 10 %, придется применять очень жесткие меры. И не надо повторять хрущевско-бериевскую историю с реабилитацией бандеровцев.

— Крайний вопрос: творческие планы?

— Очень хочу поставить «Дни Турбиных», сильно меня бередит эта история. Есть что сказать свое, есть мысль режиссера, как это можно поставить. Булгакова даже не нужно «осовременивать», он и так актуален во все времена.

Я выехал из зоны боевых действий и долго, много часов, катил по гладеньким дорогам в Донецк. Дорогам пустым, в отличие от транспортного коридора в Крым. Асфальт положили летом — Россия пришла, смотрите! Обгонял неуклюжие армейские колонны, проскакивал маленькие уютные городки, болтал с бойцами на блокпостах и обдумывал последние слова режиссера. И вот что получилось.

Если бы Булгакова все читали внимательно, мы бы здесь не встретились с Сашей Борисовым никогда. Не свела бы судьба. Господь послал нам пророка, но мы не обратили на него внимания, через что и претерпеваем, и остается только пророка цитировать, вкладывая в его слова новую, современную горечь:

«Просто растает снег, взойдёт зелёная украинская трава, заплетёт землю… выйдут пышные всходы… задрожит зной над полями, и крови не останется и следов. Дешева кровь на червонных полях, и никто выкупать её не будет».

P.S. Я продолжил следить за судьбой режиссера Александра Борисова. О его трагической и героической судьбе — дальше. Единственное, что я мог для него сделать.