Священная военная операция: между светом и тьмой

19 мая 2023 МАРИУПОЛЬ - ГОД ПОСЛЕ ОСВОБОЖДЕНИЯ

Мариуполю досталась страшная судьба — украинский нац-полк «Азов»[2] сознательно запер его жителей в городских кварталах, превратив людей в «живой щит». Наши вышли к окраинам города в считаные дни после начала СВО, заняв пригороды с восточной стороны. Украинские городские власти собрали последнее совещание 25 февраля и через сутки бежали из Мариуполя почти всем горсоветом и мэрией прямо в Киев. До сих пор изображают «управление городом» в своих телеграм-каналах. Не понимаю, кто их до сих читает, находясь в здравом уме.

Настоящая власть в городе перешла к «Азову» и сборной солянке из украинских пограничников и морпехов. И как рассказывали мне после освобожденные мариупольцы, между первыми, вторыми и третьими не было никакой разницы по степени зверского отношения к «мирняку». Это же вэсэушный танк, не «азовский», играл в «тетрис» с многоэтажкой на проспекте Металлургов, выбивая квартиру за квартирой, пока не рушился подъезд…

Как с хохотком написал кто-то из «азовцев» в интернете, «теперь мариупольские «сепары» будут нашей «активной броней».

Выезды из города были перекрыты, машины расстреливались. Просачивались за линию фронта лишь единицы, хорошо знающие местность и способные идти.

Знакомая семья, пытаясь вырваться из огненного кольца, прошла за сутки 40 километров. Детей несли на руках. И вынесли. Потом, после освобождения города, вернулись. Я встретил этих людей в октябре возле столика для голосования в Левобережном районе — Мариуполь возвращался в Россию.

Моя первая встреча с мариупольцами случилась в начале марта в поселке Калиновка, его центральная улица уже заходила в городские кварталы. Пожилая пара с трудом перебралась через взорванный мост, балансируя на уцелевшей полоске бетона — не шире почтовой открытки.

Все раненые горожане рассказывали похожие истории: «месяц сидел в подвале, выбрался на солнце посмотреть, прилетела мина», «пошел к пожарному гидранту за водой», «копался в размародеренном магазине, искал еду».

Помню, как ко мне на улице подошел старик и попросил воды, запить горсть таблеток. Я вручил ему запечатанную бутыль с минералкой. Он отшатнулся: «Это все мне? Это подарок?» И заплакал. Возможно, именно в эти секунды я понял — ЧТО происходит в городе. И больше никогда не приезжал в ТОТ Мариуполь, не забив багажник машины в Донецке хлебом, водой и молоком. И еще брал сигареты. Как сказал мне один горожанин, «вода сейчас дороже золота, а курево еще дороже».

Так получилось, что я заходил в город в составе батальона ДНР «Восток», мой взгляд на происходящее был буквально «из окопа», всего несколько километров по фронту — наша полоса наступления, микрорайон «Восточный», прилегающий к нему частный сектор. Чуть позже — заводские офисы, сортировка и кузнечный цех «Азовстали». Двигались из пригородов — Талаковка, Калиновка, Сартана и маслобойня, где еще много месяцев горели тысячи тонн семечек подсолнечника. Меня до сих пор мутит от этого запаха.

Командир минометной батареи «Востока» Юра улучил перерыв в стрельбе, подошел ко мне, сдвинул балаклаву с лица:

— Дима, ты меня не узнаешь?

Я вспомнил. 2014 год, апрель. Под Мариуполь пришли части ВСУ, и представители восставшего народа поехали поговорить, как им тогда казалось, со «своими» военными. И Юра был одним из группы переговорщиков. Военные клялись, что не будут стрелять в свой народ, а через пару недель, 9 мая, вместе с подонками из нацбатов устроили мариупольцам кровавую резню.

Юра все понял тогда, воевал все эти годы и сейчас кидал мину за миной по врагу в своем родном городе, говоря мне: «Больно, но никак по-другому, мы все отстроим лучше, чем было». В городе у него осталась родня. Юра рассказал:

— Брат вчера написал: «Вы в мою школу попали».

— А ты?

— Написал ему: «Тебя в этой школе так ничему и не научили».

Через несколько дней «Восток» вышел к кварталам города. Первую же штурмовую группу, «группу «Люгера», заблокировали в девятиэтажке на долгие 17 дней. Ребят снабжали, протянув «альпийскую дорогу» с помощью коптера. Перетягивали по тросу контейнеры с батареями для раций, патронами и лекарствами. Для бойцов и десятка горожан, прячущихся в подвале.

В ответ ребята передавали записки на кусках обоев. Записки, уже ставшие историческими документами: «Родные, мы держимся…»

«Восток» потом вывез «мирняк» первыми, под броней. А с одним из бойцов «группы «Люгера», улыбчивым парнем, уже ставшим командиром с позывным «Лес», я встретился в одном из первых занятых зданий «Азовста-ли». «Лес» командовал штурмовой группой. Мы сидели с ним в коротком отрезке коридора, где были сплошные стены и говорили про ту осаду в «Восточном». «Лес» рассказывал и поджимал пальцы рук — месяц прошел, а он еще не отогрелся психически. Холодная была весна, как специально. В 200 метрах от нас каждые 15 минут на «Азовсталь» падала бомба, и я видел, как кирпичная стена нашего убежища изгибается волнами. Штурм последнего очага сопротивления в Мариуполе неумолимо двигался к концу.

Крепкий ветер с Азовского моря играл в миллионах дыр от осколков. Мрачный мужчина с лицом серым от копоти и горя принял меня за представителя властей:

— Мы магазин похоронный взломали, взяли там крест, саван, гроб. Мать надо похоронить. Хозяева появятся, я все им верну до копеечки.

Я лишь выдавил из себя:

— Греха на вас нет…

Я еще поговорил немного с этим человеком. Он не верил, что Мариуполь отстроят, он думал, что придется уходить из мертвого города, жить в нем без воды, света и еды было невозможно.

Я видел, как возрождали Грозный, рассказал подробно, но он мне не поверил.

Сейчас поверил, конечно. Прав был минометчик Юра: «Мы все отстроим лучше, чем было». Уже отстроили и продолжают строить. И даже исторический центр, размотанный во время штурма порта и «Азовстали», не восстановят, а отреставрируют. В этом нет ни у кого сомнений.

Снайпер «Егор», воюет со Славянска, пишет стихи

В середине прошлого лета я заехал в Мариуполь — писал о первых этапах избавления от битвы. Меня свозили в только что открытую первую городскую пекарню. Не отпустили с пустыми руками — вручили картонную коробку с двумя десятками буханок потрясающего белого хлеба. Моя картина постапокалиптического города обрушилась, как взорванная саперами девятиэтажка, не подлежащая восстановлению. Но я не мог уехать из этого города с хлебом.

Хлеб был горячий. Этот запах надолго остался в машине. В Мариуполе тогда резко расцвела уличная торговля. Я заехал на один из рыночков. Отсюда уже утащили подорванные танки и разобрали баррикады из коммунальной техники.

Выбрал на этом рынке женщину с самым добрым лицом и обратился к ней:

— У меня в машине целая коробка горячего хлеба. Возьмите, не могу хлеб из Мариуполя увозить.

Женщина меня очень хорошо поняла. Отдал хлеб, оставил себе две буханки. Меня догнали возле машины, всунули в руки круг свежайшей копченой колбасы, завернутой в промасленную бумагу. Сказали, что еще утром друзья-фермеры привезли в Мариуполь на продажу целую партию.

Я поехал в Донецк. По пути остановился в приметном месте на Запорожском шоссе — возле бетонной остановки с точнейшим, ювелирным попаданием снаряда. Я всегда там останавливался весной, собрать сознание в кучу и перевести дух. Сейчас я ел колбасу, ломал руками хлеб и думал, что если меня в Мариуполе так восхитительно покормили, то самое страшное у этого города уже позади. Примета простая и оттого самая верная.

P.S. В феврале 2025 года я с трудом находил следы войны в Мариуполе. Их много в промзонах «Азовстали» и завода имени Ильича — основных центров сопротивления бандеровцев. Но бои были такой интенсивности, что разминирование идет непрерывно. Сейчас саперы сместились к окраинам. Но, как показывает практика Великой Отечественной, война будет напоминать о себе еще десятки лет.