Театры в дни революции 1917

Попытка обсудить отношение артистов к Октябрьскому перевороту

Театральная машина остановилась. Артисты начали еще больше нервничать и волноваться. Все каждый день ждали падения большевиков, но большевики держались, — а что если они будут продолжать держаться, — что же делать тогда?

Мне лично в этом неустойчивом, нелепом положении было не по себе, и я решил взять на себя инициативу, и в письменной форме, в виде расклеенных по театру объявлений, приглашал собраться артистов оперы, балета, хора и оркестра на экстренное собрание 2 ноября, в 2 часа дня, в фойе Мариинского театра.

Я предлагал экстренному собранию обсудить вопрос о взаимоотношении искусства и политики, а также определить свое отношение к происходящим событиям.

Уверенный, что все пожелают присутствовать на таком собрании, я явился за полчаса до назначенного времени и сразу же был неприятно удивлен: все объявления, расклеенные по моему распоряжению, как коменданта театров, были сорваны.

На мой вопрос, чьих рук это дело, дежурные сторожа ответили, что управляющий оперной труппой А. И. Зилотти приказал им сорвать мои объявления и что некоторые из них Зилотти сорвал лично. Но, конечно, думал я, эти объявления прочли еще в первый день их расклейки, и потому надеялся, что артисты все же соберутся и Зилотти будет стыдно, когда артисты узнают об его хулиганском поступке.

Однако в назначенный час в главное фойе пришло лишь шесть человек и, пробыв полчаса, мы разошлись. Собрание не состоялось.

За кулисами я встретил А. И. Зилотти и спросил его, чем он руководствовался, распорядившись сорвать мои объявления.

Зилотти ответил, что по уставу театра отдельные лица не могут созывать общие собрания и поэтому он, как управляющий оперной труппой и уполномоченный Мариинского театра, отчитывающийся за все, что делается в этом театре, распорядился о снятии незаконных, с его точки зрения, объявлений. Я горячо протестовал против такого крючкотворства, мне казалось совсем неуместным в такое грозное время руководствоваться только какими то параграфами.

Я заявил Зилотти, что считаю его действия в данном случае грубым насилием не только надо мной, но и над всеми артистами Мариинского театра.

Я был уверен, что когда артисты узнают о поступке Зилотти, то они будут протестовать сами против такой неуместной опеки; мне казалось, что каждый артист сам знает — воспользоваться ли ему приглашением на экстренное общее собрание или нет; мне казалось, что каждый артист может предложить любой вопрос, касающийся театральной жизни, обсужденью всех артистов своего театра. Но артисты смотрели не так, им не хотелось расставаться с привычным укладом и «чинопочитания проклятого чином».

Управляющий труппой для них был выше их собственной воли и желаний. Они не хотели брать на себя никакой инициативы, никакой ответственности. Они, — я говорю, конечно, про большинство, — могли только плыть по течению.