Театры в дни революции 1917

У Романовых

Здесь я должен возвратиться несколько назад.

Освободившись от обязанностей коменданта, я принялся за свою прямую работу. Я мечтал тогда о партии Демона, которую мне удалось благополучно спеть в Петрограде в Народном доме еще весной 1916 года. И. А. Теляковский в свое время много раз обещал дать мне спеть эту оперу в Мариинском театре.

Однако прошел весь шестнадцатый год, кончался семнадцатый, а спеть «Демона» на Мариинской сцене не удавалось.

Но теперь, думал я, уже удастся поймать эту синюю птицу, так как февральская революция сделала хозяином художественной жизни театра самих актеров, а Октябрьская революция пошла еще дальше в этом направлении, требовала уничтожения театрального бюрократизма, волокиты, ложных обещаний и скрытых тормозов.

Каждый артист имел теперь право просить репертуарно-художественный комитет прослушать его в самим им облюбованной партии и комитет сразу тут же, после испытания, должен был решить дать этому артисту открытый спектакль или нет.

Я решил воспользоваться новым положением и подал заявление, чтобы прослушали меня в «Демоне».

Художественно-репертуарный комитет собрался, и я на сцене в костюме и гриме спел те фразы и арии, которые комитет пожелал прослушать.

Пока я разгримировывался, была вынесена резолюция, в которой мне предлагалось продолжать работать над партией «Демона» и через некоторое время снова предстать на испытание.

Это немного охладило мой пыл, и я решил, продолжая работать в опере, заняться подготовкой концертной программы. Наметил серию романсов и начал над ними работать.

К началу декабря у меня уже были готовы две концертных программы, но концертов давать тогда было негде и не для кого, они совершенно никого не интересовали: все были заняты революцией, войной, продовольствием, анархистами, налетами, реквизициями, картами, лото, спиртом, незаметными вылазками за границу и Учредительным собранием.

Неожиданно в эти дни я получил приглашение спеть в закрытом благотворительном концерте, устраиваемом в бывшем дворце фельдмаршала великого князя Михаила Николаевича на Миллионной, занимавшемся тогда б. вел. кн. Николаем Михайловичем и Сергеем Михайловичем.

Случай этот давал мне возможность спеть и проверить свои силы «на публике», что было для меня как раз кстати, к тому же распорядители обещали после концерта угостить ужином, а время было уже такое, что «ужины» нужно было искать днем с большим огнем.

Словом, я поехал.

Концерт состоялся и прошел успешно, особенно блистательно для М. Б. Черкасской, находившейся тогда в полном расцвете своего таланта.

На концерте присутствовали б. великие князья Николай Михайлович и Сергей Михайлович.

Николай Михайлович был одет в штатское платье, держал себя непринужденно и вид у него был богатого добродушного независимого либерала-помещика. Сергей Михайлович был одет в простой наглухо застегнутый френч без всяких знаков отличия; стройный, высокий, худощавый, он весь был выдержан в стиле военного человека или спортсмена, охотника-стрелка.

За ужином оживленно говорили о событиях и когда я выбирался из зала, кто то убежденно громогласно доказывал собравшимся, что Сергей Михайлович является самым младшим по праву наследия на всероссийский престол.

На второй или на третий день после концерта, в Мариинском театре ко мне подбежал премьер балета П. Н. Владимиров и настойчиво стал просить меня сейчас же ехать с ним по одному срочному делу, добавив, что потом, дорогой, он мне все расскажет, здесь же «не время объяснять и недосуг».

Атмосфера была повсюду тревожная, долго раздумывать не приходилось. Поехали. Сани с медвежьей полостью и бравым кучером ждали нас у подъезда. Разговаривать на холоде мне, как певцу, нельзя, я поднял воротник, надвинул шапку, обмотался шарфом и молчал. Владимиров закутался в енотовую шубу и тоже молчал. Как я ни старался придумать в пути, куда же мы едем — ничего не мог найти подходящего. Вдруг вижу, что мы мчимся прямо во двор великокняжеского дома, где на-днях давался концерт. Что за притча?!. Владимиров спешит к боковому входу, и мы попадаем в темную переднюю и поднимаемся во второй этаж. Нам помогают раздеться и проводят через несколько комнат. В одной из них мы встречаем Сергея Михайловича, который поздоровался и попросил пройти к нему в кабинет.

Когда мы сели, вестовой внес и поставил перед каждым из нас отдельный складной столик, на каждом был сервирован чай, — и только тогда Сергей Михайлович начал объяснять мне, почему он просил Владимирова разыскать и пригласить меня немедленно к нему.

Оказывается, час или два тому назад, во дворец пришла небольшая группа лиц, заняла вестибюль дворца и объявила, что от имени революционных организаций она занимает весь дворец и в течение суток дает возможность покинуть его теперешним жильцам, забрав только самые необходимые вещи. Романовы решили обратиться за защитой в Комиссариат народного просвещения и для этой цели кто то по их поручению ездил в Смольный, но вернулся без результата, узнав только, что им надлежит лично обратиться к комиссару Луначарскому. Тогда И. Н. Владимиров подал мысль попросить меня помочь в этом, они ухватились за это и вот возлагают теперь все надежды на меня.

Я ответил, что, к сожалению, едва ли сумею помочь в этом деле лучше, чем кто либо другой, хотя бы тот же И. Н. Владимиров, но раз уж меня вызвали, так сказать, на помощь, то я готов сделать то, что окажется в моих силах, т. е. найти способ доложить об их заботе комиссару Луначарскому, на чем собственно и закончится моя миссия.

Тогда вышел Николай Михайлович и провел нас в свой рабочий кабинет, где стал указывать мне на редкостную библиотеку. Половина нижнего этажа дворца была занята артиллерийским музеем фельдмаршала Михаила Николаевича, а весь дворец представляет музейную ценность. Романовы хотели убедить меня, что дворец нужно рассматривать не как простой барский дом, а как музейную редкость. Но это было легко понять с первого взгляда.

Я сейчас же проехал в канцелярию комиссара Луначарского, которая помещалась тогда в «детской половине» Зимнего дворца. Там я встретил Ларису Рейснер, которая в то время была секретарем-машинисткой у комиссара просвещения. Я знал ее, так как встречался с ней весной 1917 года на театральных совещаниях в помещении «Музыкальной драмы».

Я рассказал, в чем дело. Лариса Рейснер улыбнулась и ответила, что Луначарский скоро вернется и советовала мне, пока что, поехать обратно и ждать ее телефонного звонка. Как только приедет Луначарский, она с ним переговорит, мне протелефонирует, и я должен буду приехать вместе с Романовыми.

Я вернулся во дворец и вскоре, действительно, Рейснер телефонировала, что Луначарский приехал и может нас принять. Десять минут спустя Романовы и я были уже в Зимнем дворце. Нас сразу провели к Луначарскому. Кроме него, в комнате находилась еще Лариса Рейснер. Мне пришлось познакомить Луначарского с Романовыми. Луначарский быстро переговорил с ними и тут же продиктовал Рейснер охранную грамоту, где говорилось, что дворец со всей обстановкой переходит в распоряжение Наркомпроса и реквизиции не подлежит. Затем, он продиктовал вторую бумагу, где впредь до приискания квартиры, Романовым разрешалось временно проживать во дворце. Обе бумаги были тут же вручены Николаю Михайловичу.

Бумаги Луначарского оказали свое действие и вскоре же караул, выставленный у дворца самочинно занявшей его группой, был снят, а вечером я узнал, что группа, пытавшаяся реквизировать дворец, переговорив через своих вожаков со Смольным, и не встретив там поддержки, оставила дворец, ничего в нем не тронув.