Театры в дни революции 1917

Открытая театров и сопротивление саботажников

9 ноября спектакли в государственных театрах возобновились.

Ближайшие недели запечатлелись в памяти расплывчато и смутно, как тревожные сны.

Первые дни жизнь текла по инерции в прежних руслах. Батюшков и Бертенсон по прежнему сидели на своих местах и распоряжались, как и раньше; театры, как и прежде, видели здесь свой центр, т. е. центр относительный, поскольку понятие это вообще сохранилось при «самостийных» настроениях последнего времени; артисты попрежнему до невменяемости заседали на собраниях, по привычке собирались на спектакли, зарабатывали, халтуря на стороне и развлекались в клубах. Новая власть не очень ощущалась в то время, к тому же большинство утешалось созывом Учредительного собрания, этим иллюзорным спасательным кругом, механически перекладывая на него разрешение всех задач и волнений.

Как сквозь сон мелькает спектакль Мариинского театра в день открытия Учредительного собрания, нервные призывы каких то ораторов, «Князь Игорь», выкрики, полные злобы и отчаяния, и хриплые приветственные клики во славу «хозяина земли русской», заливаемые Марсельезой. Вспоминаются и собрания артистов, избиравших Батюшкова главой государственных театров, дабы облечь его, так сказать, «всей полнотой власти» уже как выборного лица и вселить в него желание борьбы. Вспоминаются и заботы о свете и топливе для театров, и наконец закрытие Мариинского театра из-за невозможности достать каменный уголь, и темные, холодные помещения театра.

Приблизительно в конце ноября выяснилось, что государственные театры должны перейти в ведение комиссара Луначарского и собственно с этого времени и развернулось противодействие саботажников.

Дело началось с официального письма Луначарского, разосланного Комиссариатом просвещения по театрам. В письме этом представителям всех коллективов предлагалось войти в непосредственный контакт с комиссаром Луначарским, дабы договориться о формах сотрудничества с новой властью.

Совещание артистов Мариинского театра приняло по этому вопросу своеобразную резолюцию, подчеркивавшую, что искусство, будучи аполитичным, должно остаться в стороне от политической борьбы, хотя это и не мешает отдельным деятелям, вне области искусства, принимать какое им угодно участие в политической жизни страны.

Александрийцы заняли тоже воинственную позицию. Они решили демонстративно ничего не отвечать Луначарскому, в печати же опубликовать декларацию, в которой они отмежевывались от какого бы то ни было соседства с представителями советской власти.

После этого и началась переписка Луначарского с Батюшковым. На ней не стоит задерживаться, так как она в свое время была опубликована в газетах и журналах: одним из оставшихся средств «самообороны» Батюшков считал предание гласности своей корреспонденции с Луначарским, веря что он, Батюшков, найдет прибежище в «общественном» мнении. Вкратце суть переписки сводится к тому, что Луначарский просил Батюшкова явиться к нему, потом настаивал и требовал, упоминая о возможных мерах воздействия, а Батюшков не шел и отписывался ссылками на то, что он может передать ключи от театров лишь «законно-выбранной» власти.

Переписка привела к тому, что Батюшков и его ближайшие помощники в средине декабря были уволены, о чем были разосланы бумаги из Комиссариата просвещения.

Но бумаги воздействия не оказали. Батюшков попрежнему сидел в своем кабинете, продолжая переписку с Луначарским и группировал силы для дальнейшей борьбы. На особом экстренном собрании всех трупп Батюшков огласил свой проект, по которому государственные театры отныне управлялись особым верховным советом, составленным по сложному и хитрому выборному принципу. Фокус заключался в том, что к верховному совету отходили все права и обязанности самого Батюшкова, между тем как Батюшков продолжал сохранять свой пост. Это был своеобразный маневр, перекладывавший представительство и ответственность на новых лиц и позволявший сохранить власть в старых руках.