Тебя одну

10

У меня вроде как нет выбора… По крайней мере, не сегодня.

© Амелия Шмидт

Так, стоп. Еще раз.

Фильфиневич. Шатохин. Георгиев.

Вспомнив все замесы этой лиги, понимаю: рано мне в аду с чертями на брудершафт пить.

Дабы зарядить сердце, прибегаю к простейшему лайфхаку — напрямую с Димой взглядами встречаюсь.

Гух-гух-тах-тах… Заводится.

В его глазах — новый вид ярости. Разящий, как разряды молнии в закрытом помещении. Всесокрушающий. Раздирающий. Уничтожающий. Но одновременно с этим есть что-то еще… Нечто крайне странное. Совершенно необъяснимое. Дающее надежду.

И это почему-то пугает меня больше, чем что-либо.

Поразительно, но, несмотря на исходящую от самого Фильфиневича опасность, именно ему удается заблюрить и причиняющих беспокойство людей, и давящий окружающий фон.

Вцепившись ладонями в подлокотники кресла, с трудом разрываю зрительный контакт. Кислород тотчас уплывает за пределы досягаемого. Чтобы иметь возможность вдохнуть необходимый минимум, напряженно выпрямляю спину и вытягиваю шею. Мышцы мгновенно деревенеют, а вот внутри все физические и духовные материи приходят в движение, повторяющее природную сейсмическую тряску.

«Люцифер здесь. Здесь. Здесь!» — все, о чем я могу думать, не озадачиваясь при этом причинами внезапного визита.

Мой мозг противится их искать, когда орет животина. Тут понять бы… В панике? Или все же от облегчения? Только-только я сидела лицом к лицу с извергами, которые намеревались меня опустить и сломать. А теперь… Все это!

Внимание рассеивается и тут же собирается в одной точке, когда его привлекает шагнувший с оскорбительно-непринужденной наглостью к столу и припарковавший в итоге на него свою пятую точку — спиной к боссу, с прицелом на Розу Львовну — Шатохин. Испытывая сложности с рациональным осмысливанием всей этой ситуации, я смотрю на его ноги и, блин, думаю о том, какие они длинные.

Это, черт возьми, какой-то спектакль? Почему я в первом ряду?

Мать вашу, только не говорите, что у меня одна из главных ролей! Я отказываюсь принимать в этом участие. Отказываюсь!

Мне нужно на воздух. Срочно.

— Гляньте-ка… — растягивает вечно прущийся от жизни Тоха. Насколько я помню, он в принципе не умеет напрягаться. Нет такой надобности. — Охуели даже охуевшие, — с издевкой оценивает атмосферу.

Что ж…

Безусловно, мой мозг все еще в шоке, но, если уж говорить о степени удивления, то у Петра Алексеевича вид, словно он с появлением ФШГ проглотил кирпич, а теперь всеми силами пытается его переварить и благополучно вы… Ну, вы поняли. Мадам и вовсе будто током шандарахнуло. Воздух вокруг так и искрит! Кажется, у нее даже шевелятся волосы. В стремлении вернуть себе былую уверенность, она в знак протеста скрещивает на груди руки и с вызовом смотрит на Шатохина, но, несмотря на осанку, во всем ее теле улавливается дрожь. Она, черт возьми, понятия не имеет, что делать, и это видно.

Мне тоже есть чего бояться. Но вместо этого я чувствую, как страх, словно льдина, начинает таять. И, что самое удивительное, образующаяся после него жидкость — это не лужица. Это теплые волны, которые топят изнутри и вымывают все плохое.

— Вы, черт подери, кто такие? — приходит в себя босс.

Стоит отдать ему должное, он пытается гаркнуть. Но эта попытка так попыткой и остается. Жалкой и смехотворной попыткой.

Надо же, как сильно меняется человек, когда перед ним не запуганные сотрудники, а агрессивно настроенная, пусть и с замашкой на интеллигентность высшего общества, банда.

В том, что у седеющего Петра Алексеевича под натиском трех высоченных и мощных, словно выточенных из гранита баскетболистов трясутся поджилки, ничего странного, конечно же, нет. Если объективно, эти парни и поодиночке внушают страх, а уж группой — подавно.

И все же забавно.

Господи…

Забавно? Я что, совсем рехнулась?

Шатохин отнимает ото рта сигарету, неспешно выдыхает и, выставляя руку, с той же небрежностью поочередно представляет участников налета.

— Александр Георгиев. Нет, не совпадение. Это его фамилия в этом городе — закон, — преподносит сохраняющего поразительное хладнокровие Прокурора. — Дмитрий Фильфиневич. Да-да, он же «ФИЛИНСТАЛЬ», — продолжает, отмечая Люцифера. И словно давая нам всем прочувствовать вес его личности, берет паузу на курево. Я невольно задерживаю дыхание. И вовсе не потому, что готовлюсь к очередному выбросу табачного яда. Сделанное Тохой внушение дает плоды — тело разбивает новый мандраж. — Шатохин, — выталкивает, приправляя саморекомендацию густой струей едкого дыма. Тон легкий, но в словах звучит сила, которой нельзя пренебречь. — Собственник, спонсор, инвестор херовой тучи бизнеса нашей великой Одессы. Может, даже часть этого ебаного клуба мне принадлежит. Лень копаться в активах, — выпуская свежее облако никотина, усмехается. — Список моего имущества длиннее твоего резюме, папаша.

Петр Алексеевич вновь багровеет.

К силе и дерзости молодости прибавляются власть и влияние. А это уже весьма угнетающее сочетание. Парни молоды, но их фамилии звучат громче любой физической угрозы. Даже будь им по пять лет, никто в здравом уме не рискнул бы связываться с их семьями.

— И что вам нужно? — выплевывает босс.

В этот же момент в кабинет влетает охрана. Вероятно, Петр Алексеевич вызвал ее тревожной кнопкой, когда ФШГ только ворвались в кабинет.

Пятеро амбалов с лишенным какой-либо человечности прищуром оценивают ситуацию, намереваясь решать проблему силой. Главный, не дожидаясь указаний, выдергивает из кобуры пистолет и направляет его на Фильфиневича. Остальные, с тем же хладнокровием размахивая оружием, распределяются по периметру и блокируют выходы.

Боже…

Да что же это творится?

Мне хочется обхватить руками голову и заорать так, чтобы прервать этот чертов кошмар. Даже если не получится что-то изменить, может, я хотя бы проснусь?

И все же… Я сижу, словно меня парализовало. Полностью и бесповоротно.

Пульс в ушах — боевыми барабанами. Дыхание — резкими вздохами. Эмоции — автоматной очередью. Рвет изнутри залпами, добавляя ко всему этому шуму одуряющий звон.

А Дима?

Он не двигается. Ни один из парней не двигается.

Я бы встала… Закрыла…

Но именно их спокойствие — это самая ощутимая угроза, с которой я когда-либо сталкивалась. Это что-то неестественное. Нездоровое и ужасающее. Как смертельная пауза перед взрывом, когда все вокруг замирает в гробовой тишине, а ты точно знаешь: сейчас рванет.

— Не, ну я так не играю, — тянет Тоха нараспев. — Ты хочешь, чтобы я слетел с предохранителя? Хочешь?

Как ни странно, это послабляет накал. Заставляет поверить, что все еще можно решить без перестрелки. Вы только вдумайтесь: без гребаной, мать вашу, перестрелки! Почему эти уроды бездействовали, когда Фильфиневич разнес ВИП-комнату?!

Только я отвлекаюсь на свои мысли, как Фильфиневич совершает стремительный шаг вперед и с силой обрушивает ладони на стол.

Взрыв? Выстрел? Что? Не сразу понимаю, что рождает такой грохот. Кажется, что рухнула крыша. Или как минимум упала одна из бетонных плит.

Я вздрагиваю и взмываю вверх, словно подо мной сработала катапульта.

Рывок, размытие, скачущие кадры — все перед глазами меняется, как в чертовом рилсесо специальными переходами и идиотскими спецэффектами.

— Дима!

Это даже не крик. Это настоящий вопль страха.

Сердце рвется в клочья, каждая его часть — словно отдельный выстрел, рассыпающийся по телу ледяными шпорами. Все внутри меня ломает, трясет, выворачивает… Пока я не встречаюсь с Фильфиневичем взглядом.

Живой… Цел…

— Сядь! — рявкает он резко.

Это первое вербальное проявление эмоций с его стороны. По личным причинам ощущается словно удар плетью. И этот удар по чувствам настолько оглушительный, что не возникает и мысли сопротивляться. Падаю обратно в кресло еще до того, как рядом возникает призванный усмирить меня Георгиев. Шатохин в это время перехватывает порывающуюся бежать Розу Львовну.

— Куда, красавица? Не так быстро, — наседая с той же безалаберностью, возвращает Мадам на место. — Может, мы еще тебя разденем. На толпу. А че? У вас же принято, не?

Господи…

Охрана тоже слегка смещает позиции: двое шагают влево, чтобы перекрыть зону окон, третий осторожно подбирается ближе к Фильфиневичу. Только четвертый и пятый остаются у двери, но один из них с тихим хрустом решительно взводит курок.

— Ты что, мразь поганая, творишь, а? — глухо рычит Дима, хватая вусмерть бледного и изрядно вспотевшего Петра Алексеевича за лацканы пиджака и резко дергая вверх, словно пытается оторвать его от земли. — Полигон тут устроил? Может, еще расстреляешь нас всех?! Ты, сука, кто такой вообще?! Управляющий вшивой проститучной! Убери, на хрен, свой активированный уголь! Иначе ты эту ебаную проблему до конца своих сраных дней не переваришь.

С такими событиями я, конечно, из шока не выхожу. Однако вот эта вот «вшивая проституточная» что-то подцепляет внутри и скручивает в тугой жгучий узел.

По лицу Петра Алексеевича пробегает нервный тик. Бросая взгляды на охрану, отпускать их не спешит. Впрочем, давать отмашку на устранение тоже не решается. Мечет взглядом по комнате, словно сам бы не против найти выход.

— Все в порядке. В гостях уважаемые люди, — сообщает громилам отрывисто, упорно стараясь держать изрядно помятый фасон. — Я… Я лишь хотел обеспечить комфортную обстановку для общения.

Дима втягивает губы, сердито пожевывает и, наконец, стискивая челюсти, разъяренно раздувает ноздри.

— Комфортную обстановку? — цедит сквозь зубы. Голос становится хриплым, рыхлым и скрипучим, как канат, который натянут до предела и вот-вот лопнет. — А эту облезлую лису ты тоже для комфорта здесь пристегнул, когда, тварь такая, велел Амелии раздеваться?

Сам по себе вопрос — словно уничижительный плевок в лицо. А уж последующая за ним затрещина — финальный аккорд на похоронах чести, сыгранный так жестко, будто лопатой по крышке гроба.

Я охаю.

Не сразу осознаю, что захлебываюсь не только возмущением, но и гребаным стыдом. Дыхание срывается и расщепляется, словно ему приходится проходить через ржавые фильтры.

— О чем вы? — пробует отнекиваться Петр Алексеевич, резко мимикрируя в пепельно-серый цвет.

На ногах задерживается лишь потому, что Дима по-прежнему держит его за лацканы.

Вашу мать…

Передо мной словно другой человек! И дело не в цвете лица, конечно же. Просто, даже при наличии охраны, босс буквально раздавлен.

— Не стоит отмазываться, — басом тормозит его Георгиев. — Мы все это слышали, конченый ты мудила. Собственно, наряд полиции уже в пути. Так что советую всем, кому дорога шкура, спрятать пушки и съебаться на хуй.

Этого неторопливого, почти ленивого объявления достаточно, чтобы амбалы покинули кабинет.

В возникшей на мгновение тишине разливается едкий смех Шатохина.

— Чем ты, сука, думал? Совсем башку потерял? Решил, что можешь изнасиловать девчонку, и ни хрена тебе за это не будет?

Петр Алексеевич вдруг находит взглядом меня.

И… Смотрит так странно… Словно ждет помощи.

— Вы не так поняли… — пыхтит, продолжая мозолить меня блестящими от слез глазами.

Зря он это делает.

Прежде чем я успеваю сообразить, что говорить, Фильфиневич роняет его фейсом о стол.

Я вскрикиваю.

— Дима, не надо… — решаюсь вмешаться, потому как, несмотря ни на что, тупо жалко этого ублюдка.

Особенно, когда вижу, во что превратилось его лицо после столкновения с твердой поверхностью. Слезы, сопли и кровь размазаны по коже, как грязь по асфальту. Зрелище — не для слабонервных, а слабонервная, как назло, именно я. Шатохин же, придерживаяМадам, которая уже конкретно начала бушевать, снова ржет.

— Разожги-ка огонь в кабинете, — между приступами смеха подбивает Прокурора, который, как и прежде, сохраняет мерзкое хладнокровие. — Пусть люди знают, что тут избирается новый папа.

— Ну и шуточки! — негодую я, испепеляя его взглядом. — Ничего святого!

Лось Тоха тупо разводит руками.

А вот Дима…

— Ни хрена тебя жизнь не учит, — гремит свирепо. — Защищать его будешь! Не удивлюсь, если ценой собственной жизни!

Я принимаю эти упреки, принимаю взгляд… Лишь потому что он вроде как это требует, а во мне все еще сломан рычаг сопротивления. Ни слова не говорю. Все, что могу, транслирую через зрительный контакт.

«А ты все тот же дьявол во плоти! Безжалостный монстр!»

Пальцы цепляются за подлокотники. Кажется, если ослаблю хватку, под напором Фильфиневича просто сметет.

Голоса, вся возня, дыхание других людей — все сливается в общий гул, который давит на мозги, усиливая ощущение, что мир на грани грандиозного взрыва.

Петр Алексеевич тем временем, судорожно утирая кровь, пытается сохранить видимость контроля.

— Ребята, давайте без угроз… Вы же сами понимаете, что это частное заведение… Есть владелец… К нему все вопросы… Я здесь всего-навсего управляющий...

— То, что ты ни хрена не пуп земли — это мы в курсе, — усмехается Фильфиневич. Голос его при этом становится ниже, почти шипящим. — Тебе напоминать приходится. И знаешь, в чем треш? Ты был никем, а станешь зэком.

— Господи… — Петр Алексеевич едва ли не взвывает, его голос дрожит на грани истерики. Ладони с гулкими хлопками бьют по столешнице снова и снова, словно это может выбить ему свободу. — Что мне сделать?

Не выпуская трепыхающегося босса из своих цепких лап, Люцифер устремляет на меня якобы задумчивый взгляд.

И замирает.

— Есть какие-то документы на нее?

Что вопрос, что кивок головы в мою сторону — действия, далекие от деликатности. Ведет себя чересчур грубо, чем лишь усугубляет мое и без того незавидное положение.

— Анкета, паспортные копии, контракт, медицинская книжка, штрафные ведомости, долговое обязательство… — перечисляет Петр Алексеевич.

— Закрытое долговое обязательство, — резко уточняю я.

Однако на лице Фильфиневича так и так отражается то, чего я не хотела видеть — злость, и презрение, и осуждение.

«Да пошел ты!» — посылаю его мысленно.

А он…

— Я забираю ее. Со всем дерьмом — долгами и документами.

В первый момент не понимаю… Это правда? Все происходит со мной?

В горле собирается ком. Ниже начинается новая серия сейсмической тряски. И на этот раз она такая мощная, что кажется, не дай Бог перекинуть на внешний мир, снесет все живое.

Гордость кричит, что я должна взорваться, чтобы жестко отвергнуть это чертово предложение.

«Какого хрена? Как он смеет так говорить?» — пульсирует в висках яростными ритмами.

Но тело… Тело продолжает тупить. Сижу с перекошенным лицом и дышу так тяжело, будто только-только из-подо льда выгребла.

Фильфиневич же неприступен как скала. Безоговорочный. Бескомпромиссный. И эта его непоколебимость сильнее всего выводит из себя.

Но…

У меня много задач, которые возможно решить лишь с его помощью.

А потому моя гордость совершает саморасправу, прыгая в ту адову пропасть, которая вечно передо мной, стоит Люциферу только ворваться в мою жизнь. Осмыслить это не успеваю. Просто ощущаю, как пустеет за грудиной, освобождая место под тошнотворное чувство зависимости.

Петр Алексеевич, в отличие от меня, пытается возражать, но голос его срывается, и вместо слов получается жалкий хрип:

— Вы не можете просто взять и…

— Можем, — отрезает Дима. — И сделаем. Назови цифру. Иначе получишь только кучу геморроя. Погоны уже на подъезде.

Босс сглатывает, бросая короткий взгляд на Розу Львовну. Та беспомощно пожимает плечами, всем видом демонстрируя, что не собирается из-за кого бы то ни было лезть на амбразуру.

— Пять миллионов, — выдавливает Петр Алексеевич, явно пытаясь назвать цифру, которая кажется нереальной.

Я смотрю на них… На босса… На Диму… Внутри все рвется на куски.

Быть товаром отвратительно. Крайне непросто с этим мириться.

— По рукам, — выплевывает Фильфиневич, отбрасывая Петра Алексеевича как мусор.

Последнему везет — позади него оказывается кресло.

А вот я задумываюсь: будет ли удача благосклонна, когда ненужной окажусь я?

Полиция действительно приезжает. С мигалками, шумом и тем всепоглощающим давлением, которое всегда сопровождает людей в форме. Но учитывая, что договор состоялся до их вмешательства, все разрешается на удивление мирно — Петр Алексеевич получает официальное предупреждение. Проще говоря, его берут на крючок.

Большую часть вопросов разруливает Прокурор. Шатохин остается ждать его на месте.

А мы с Фильфиневичем покидаем здание клуба.

Воздух снаружи кажется маслянистым и вязким, как та самая удушающая гарь.

Я делаю шаг, второй…

— Куда теперь? — выдыхаю я, пытаясь совладать с треклятым чувством дежавю, которое скользит по спине липким холодком.

— Домой, — рубит Дима и, не оборачиваясь, шагает к машине.

У меня в голове звучат раскаты грома. Ну а по коже, как марширующий по полю взвод, разносятся мурашки.

Гордости уже нет. Но теперь уже вся я на тонкой проволоке над пропастью.

Сердце тарахтит. Ноги дрожат. Равновесие губительно сбоит.

Но у меня вроде как нет выбора… По крайней мере, не сегодня.