Тебя одну

20

Она жизнь и смерть.

© Дмитрий Фильфиневич

В наш первый раз Шмидт молчала, это я помню наверняка.

А сейчас… Кричит.

Потому что эта близость — катарсис[1]. Каждая клетка орет: вот оно, мать вашу, настоящее. Долгожданное. Жизненно необходимое.

Нет ни боли, ни страха, ни сомнений.

Только я и она — Люцифер и Фиалка — слитые в яростном пламени тысячелетней страсти.

В раю не задерживаемся. И немудрено — не место нам там.

Next level.

Выше. Жестче. Забористее.

Конный спорт в прошлом. Теперь наш транспорт — ковер-самолет.

Сука, куда эта кровать так наваливает?

Маршрут полета в режиме автопилота.

— Нужна пауза? — хриплю я, цепляясь за иллюзию стойкости, которую просто обязан вытягивать, чтобы ликвидировать хаос внутри Лии.

Она накалена, как солнце в зените. В пылающих ножнах только меч самурая, но кажется, будто он и есть абсолют. Полная чушь — эта ваша евклидова геометрия. Все меняется: формы, размеры, пропорции. Весь я.

Мать вашу… Я горю, как долбаная шмаль.

— Не дождешься, — выдавливает Шмидт, беспощадно отметая мой широкий жест. Раскусила же, ведьма. Ко всему еще и мышцами зажимает так, что, блядь, просто дым из ушей валит. — Двигайся, — подстегивает нагло.

Когда я, стиснув зубы, пытаюсь выровнять угол, шманать нас начинает основательно. Затащив на кровать все конечности, чтобы минимизировать контакт, чуть ли не в планку вытягиваюсь. Но член из Фиалки, конечно же, не вынимаю — слишком долго стремился туда попасть.

Похрен, что болит все тело. Похрен, что нервы, полыхая в общем огне, сгорают, сука, как хворост. Похрен, что сердце гремит, трясется и трещит, разваливаясь на куски, будто кто-то сверлит его перфоратором. Похрен, что в спинном столбе по всем ощущениям не позвонки, а уебищные скрепы сидят, которые при нагревании тела становятся еще и дохуя жгучими. Похрен, что мышцы хватают судороги, скручивая их в сраные узлы. Похрен, что электричество шароебит по организму, как по локальной сети.

Блядь… Да много этих похрен. Все неважно, пока я в Лие.

Последние полгода подтвердили, что жизнь без нее — самый темный угол в карцере. Туда не суются даже бактерии. И для такой твари, как я, это не просто ад. Это вечность.

У Фиалки своя мотивация сохранять эту сцепку — настолько ушла в преступный азарт, садюга, что приподнимает за мной таз, лишь бы не соскочил.

Вот и остается между нами член, как винт. Заякорился, блядь.

— Увеличь доступ, — требую чисто из жадности. И едва Лия разводит ноги шире, с матами лезу на стену: — Твою ж мать…

Стена дальше, ок. Вцепляюсь руками в долбаное изголовье. Бронза — металл благородный, но в нашем случае главное не это. Главное, что она, сука, прочная. Захочешь — не вырвешь. Это вроде как дает какие-никакие гарантии оставаться не только на кровати, но и в этой гребаной реальности. А еще… Сдерживать силу.

Шмидт же — сама нестабильность.

Вдавив пятки в матрас, она тянется вверх и обвивает мою шею руками.

Мать вашу…

Горячие пальцы легко скользят по моим щекам. И этот слабый, но, блядь, до ужаса значимый жест ломает внутри меня последние барьеры.

Глаза в глаза. Обмен энергией. Перестройка систем.

Бля, сука, че за лютый движ? Почему я, взъебурив девчонку, чувствую себя так, словно взгрели меня?

Позволяю себе приблизиться, пока дыхание Фиалки — опаляющее, как выброс магмы — не ударяется мне в губы.

— Кажется, ты филонишь, — дразнит та, что минуту назад наотрез отказывалась исполнять свой долг. Медленно вращая бедрами, раскачивает совершенно нездоровую хрень. Мой ствол на грани разрыва. — Откосить хочешь?

— Если бы хотел, меня бы в тебе не было, — высекаю глухо. И напоминаю: — Я доброволец.

Кто еще?

В наличии самурай, викинг, шейх, рыцарь, хан, казак, солдат, граф, олень, сатана… Пока я перебираю сущности, пытаясь решить, в каком обличье будет проще справляться, Фиалка по-тихому имеет мой член.

Ох уж эти проклятые танцевальные штучки. Подвижность таза — чисто имба[2]. Без напряга лихо полирует шпагу, выжимая, сука, все силы.

Грядет конкретный, блядь, разлом. Но я не могу остановить эту анархию. А значит, как и всегда, должен ее возглавить.

Сжав опору до скрипа, совершаю резкий выпад навстречу Шмидт. Ее тело, будто вылепленное под мою мощь, на этот неожиданный толчок отзывается гуттаперчевой волной. Приняв новую адаптационную форму, демоница раскрывается таким глубоким и обволакивающим жаром, будто вывернула себя наизнанку.

Ноги вразвес. Бедра мотают в такт. Руки росомахой по моей спине.

Скребет по коже основательно. Казалось бы, не оставляет смертельных борозд, и хуй с ним. Но проблема в том, что ведьма метит. И эти метки горят сильнее любой раны. Если бы мне на поясницу выплеснули чан кипящего масла, клянусь, эффект не был бы таким разрушительным.

Прошивает насквозь. Разрывает нервные цепи и выжигает их окончания. Заставляет, мать вашу, потеть и содрогаться.

Одной рукой натягиваю изголовье, как парус. Второй, сжав шею Шмидт, укладываю ее на матрас. Она вырывается, мотает головой и сыплет очередную порцию острот из словарика. Но я не сдаюсь. Зафиксировав ведьму в безопасном положении, вбиваю сваю до упора.

Снова и снова.

Быстро. Жестко. Глубоко. Амплитуда на максимум.

С-с-сука… Так ломает в процессе, что готов от давшей угла похоти выть во всю глотку.

Чертова кровать трясется и скрипит, как корабль, идущий наперекор шторму.

Когда мы, блядь, сменили транспорт?

Я и сам, неутомимо работая тазом, словно сквозь стихию пробиваюсь.

Тесную. Липкую. Огненную. Дурманящую.

Каждый толчок в Лию — это мгновенный взрыв, раскидывающий меня изнутри. А у меня, сука, нет ни секунды лишнего времени, чтобы разбирать завалы. Они множатся, превращая внутренности в пульсирующее месиво.

Грудь сдавливает. Гремящее сердце гонит по венам ртуть. Мышцы пресса рвет от напряжения. Кожу заливает потом.

Я буквально пригвождаю Шмидт, вбивая в матрас с такой яростью, что, кажется, намерен пришпилить ее к этой долбаной кровати навек. Движения все яростнее, на грани апогея. Но я не могу остановиться — все чувства слишком близки к сингулярности[3].

Фиалка стонет уже практически безостановочно, прерываясь моментами на свирепое рычание, влажные хрипы и куда более редкие всхлипы. Размахивая руками, безуспешно преследует цель вцепиться мне в плечи и утянуть за собой.

Зачем?!

Не поддаюсь. Не могу.

Просто, мать вашу, проникая в ее демоническую сущность, трахаю, утверждая свою власть.

— Дима… — тянет Шмидт, когда осознает бесполезность своего дебильного словарика.

Этот клич… Сука, вот это уже ощутимо.

По телу несется горячая дрожь. Дергаюсь, но с ритма не сбиваюсь. Напротив, делаю выпады еще более суровыми. Бьюсь в ведьму уже буквально изо всех сил, словно есть цель добраться до ядра ее матрицы.

А она вдруг притихает, чтобы, прожигая меня взглядом, расцарапать кисть, которой ее держу, и… начать доить мой член, требуя большего.

Как это, вашу мать, происходит?

Ее влагалище работает, как какой-то чертов механизм: стенки сжимают гангрированную плоть так, будто собираются раздавить, а потом, играя на контрасте, утаскивают на глубину, откуда, кажется, назад уже не выбраться.

Плавное втягивание. Резкий спуск. Снова втягивание.

Е-е-еба-ть.

Ощущая, как сердце прогоняет кровь через фильтры бешенства, срываюсь, к хуям.

— Твою мать, — выругавшись, снимаю лапу с шеи Шмидт, чтобы внаглую закрыть ей глаза.

Ясное дело, что подобный финт ведьме не нравится. Сначала орет так, что уши закладывает. А когда затыкаю ей рот, принимается кусаться.

— Да ты охренела, зверушка! — реву, будто она эту руку отгрызла.

Сгребаю смятую простыню и резко швыряю ей в лицо. Фиалка зло трепыхается под тканью, но я не даю ей шанса развернуться. Задаю новый темп, ввинчиваясь все глубже, будто пытаюсь пробить чертово дно.

Кто-то сверху со скепсисом напоминает, что оно давно пробито.

Да и похуй.

Планирую трахать Фиалку до последнего вздоха, но предусмотрительно все же выстраиваю свои действия так, словно это обыкновенный заводской процесс.

— Дима… Дима… — с возмущениями выползает из-под завала.

Начинает подниматься… Но я же на шаг впереди. Технично меняю тактику. Оставив изголовье, со звучным шлепком бросаю ладони Лие на бедра. Сжимаю так, что пальцы чуть ли не входят в кожу. Вынуждаю ее оторвать задницу от матраса. Трахаю в воздухе, на весу. Таким образом прижатые к матрасу плечи ведьмы становятся ее единственной точкой опоры.

Спина Шмидт прогибается дугой. Что бы там напоказ ни транслировала, тело отвечает, как надо — с четким тремором и обильными осадками.

Блядь…

С каждой долбаной секундой я все глубже.

Движения — резкие, точные, без права на передышку. Словно ее кайф для меня — побочный эффект.

Спальню заполняет симфония влажных звуков — столкновения плоти, тяжесть сбитого дыхания. Стоны Фиалки — не просто музыка, это, блядь, целый концерт. Сначала тихо дают по ушам, но уже на втором сингле переходят в гортанные и протяжные ахи да охи, нах. Само исполнение — сука, чисто надрыв.

Я, мать вашу, не отвлекаюсь. Только крепче стискиваю бедра, задавая темп, будто бурильная установка на максималках.

И как же она, зараза, отвечает... Жар внутри разгорается такой, что самый крепкий сплав с глухим шипением и сраным бульканьем утопает в собственной лаве. Все механизмы наперекос хуярят.

И не вызовешь ведь наладчика.

Плотно же я влип… Сука, плотнее некуда.

Каждое движение разносит по венам тот самый атомный заряд. Охуенное тело Фиалки, моя сила, раскатистый ритм сердца — все сливается в один стремительный поток, который уже невозможно остановить. И я продолжаю намахивать, фактически выходя за пределы своих возможностей. Врубив все турбины, лечу по красной зоне.

И в чувствах по конспирации зачет — не вычислили бы даже экстрасенсы. Тупо блядиатор, мать вашу. Ничего подозрительного.

— Мне больно… — стонет вдруг, упираясь ладонями в переднюю часть моих бедер. — Больно, Дима!

Я почти уверен, что это пиздеж. Вижу ведь реакции ее тела. Болью там и не пахнет. И все же… Застываю как вкопанный. В ней.

Шмидт жестом призывает наклониться.

Я понятия не имею, что у нее на уме на этот раз, но, блядь, ведусь.

Сука, я всегда ведусь.

Тело лихорадочно дрожит от напряжения, когда, отпустив бедра ведьмы, зависаю над ней.

Кровь гудит в ушах как сирена. Сердце как дурное колотится. Но я держусь. Контроль все еще мой. Уверен в этом до тех пор, пока ладони Шмидт не оказываются вновь на моих щеках. Сжимая мое лицо, заставляют установить зрительный контакт.

Этот контакт, мать вашу… Разряд молнии.

Зарвавшись в мое тело, она превращается в шаровую. Прокатывается по внутренностям, что-то уничтожая, что-то нашпиговывая непонятной химией — разбиваюсь в конвульсиях. Нижнюю часть особенно сильно разит. Кажется, теряю не только контроль, но и подвижность.

Сознание расползается рябью — сейсмическими накладками обрушиваются все моменты, когда я любил Фиалку. Каждый взгляд, каждое касание, каждое слово, каждая, мать вашу, близость, феерические вспышки чувств — все здесь, сейчас, во мне.

Это так мощно, что будь я кем-то другим, я бы, сука, зарыдал.

Но я — это я. Я не рыдаю. Я плавлюсь. Плавлюсь, как металл в горне.

Да, я зло. Но зло чувствительное.

— Дима…

О чем она просит, если со старта сказала, что плевать ей, в какой позе я ее отымею?

Бешусь.

Не хочу знать. Не хочу понимать.

Но, блядь, понимаю. И поддаюсь.

Наклоняясь ниже, припадаю к губам Фиалки.

Учитывая то, что мой член все это время горит у нее между ног, это полный, мать его, крах. Я снова в ней без остатка. Влетаю с первых секунд.

Надо бы отстраниться, поймать заземление, дать себе передышку… Обратного пути ведь не будет. Но я, мать вашу, плюю на последствия. Да и Шмидт… Сжимает ведь мое лицо с таким эмоциональным посылом, будто пытается удержать навсегда.

Я жадно ворую ее дыхание. Впиваясь каждой расстрелянной клеткой, каждым, сука, выдроченным нервом, каждой гребаной крупицей своего черного существа. Зубами в душу вгрызаюсь. И Шмидт… Она отдается, не просто поражая своей уступчивостью, а буквально взвинчивает на шухер.

Отмечаю все критические моменты, и че вы думаете: что-то предпринимаю?

Да ни хрена!

Находясь за тысячи километров над землей, решаю, что пора учиться правильно уходить в падение.

Мне же еще ловить и ловить эти палки, верно?

Вдох через нос, выдох через рот — мы обдуваем друг друга, пьяные от этого странного обмена. Наши языки встречаются, замирают, а потом сталкиваются снова, распаляя все внутри.

Пальцы Шмидт переходят на мои плечи. Ногти таки оставляют чертовы борозды.

Короткий стон сливается с моим хрипом — дьявольская ария.

Я целую смелее, требовательнее, крепче, откровеннее. Целую, признавая, что она, блядь, моя святыня. Смысл для целой вселенной, без которого я невозможен.

Этот поцелуй не просто сближает. Он убивает и заставляет перерождаться.

Перманентная ярость становится тягучей, как смола, и взрывоопасной, как бензин. Все тело словно приостанавливается на пороге того самого взрыва. Точка невозврата в нескольких секундах. Осторожно жму на газ, медленно возобновляя толчки.

Но эта осторожность нас не спасает.

Двусторонне трясти начинает с такой силой, что кажется, выбросит, на хрен, с кровати.

Именно поэтому мы вцепляемся друг в друга еще крепче — я сгребаю Фиалку руками, а она обвивает меня ногами. Только поэтому.

Кожа в кожу, кость в кость, плоть в плоть… Одержимо пытаемся сплавиться в один организм, будто по отдельности уже ни минуты не протянем.

И если секс с ведьмой — чума, то поцелуй этот — пир во время чумы.

Поплывший ублюдок авторизирован. Курс — строго на скалы.

Не знаю, кто кого сейчас больше хочет. Я ее или она меня. Это не имеет значения. Мы синхронизируемся в безумном первобытном замесе, где нет ни смыслов, ни сомнений, ни табу.

Голова кружится. Мозг отключается. Чувства заполняют даже те клетки, в которых им, сука, не место.

Мы касаемся, сталкиваемся, горим. Наши тела не просто двигаются в привычном ритме. Они схлестываются, как две стихии, которые не могут существовать друг без друга, но постоянно грозят уничтожить все вокруг. В этот момент все становится единым: боль, удовольствие, ненависть, любовь... Люцифер и Фиалка. И в этой сингулярности теряется весь остальной мир.

Бьемся в стойком общем ритме — засасывая, терзая, поглощая.

А потом… Одурело запульсировав по боеголовке моего члена, ведьма со своим величайшим оргазмом кровожадно захлопывает адский капкан.

И я понимаю: все, финиш.

Мой, блядь, собственный кайф раскидывает метастазы. Налет горячих волн, и я, к херам, взрываюсь. Двигать членом в этот миг уже не могу. Зажат же.

— Да ну на хуй, — реву, едва не теряя сознание.

Кончаю, сука, как прорвавшая нефтяная скважина. Если бы дубина находилась на воздухе, пробил бы потолок. А так… Весь заряд в ведьму уходит. Под самые глубокие породы. До ядра, да.

Пару секунд я даже тревожусь: выдержит ли ее контрацепция.

А потом вспоминаю, что с ней можно все.

На последних секундах кайфа удается прийти в себя настолько, чтобы снова начать тарабанить божественную щель Шмидт. Но движения эти тяжелые, затянутые, как в смертельной агонии.

Я, мать вашу, сжимаю Фиалку. Я держу ее ближе, чем кого-либо в своей жизни. Приклеиваю, будто боюсь потерять. И, блядь, я боюсь.

В ней мой воздух. Моя суть. Весь я.

Лия тоже дрожит, стонет, обволакивает меня всем телом. И я окончательно тону.

В ее глазах, в ее запахе, в ее дыхании.

И понимаю, какой бы ценник она в дальнейшем не выставила, я, блядь, всегда буду первым. Тем самым олухом, который башляет без торга.

Потому что Фиалка — больше, чем баба. Она жизнь и смерть. На душе крестом выбита. С мыслями о ней я прихожу в этот проклятый мир. И с мыслями о ней ухожу.

[1] Катарсис — это состояние эмоционального освобождения, очищения, которое человек испытывает после сильного переживания или напряжения.

[2] Имба — пришедшее из геймерской культуры сленговое выражение, которое означает что-то невероятно крутое, мощное или впечатляющее.

[3] Сингулярность в философии — единичное, уникальное явление, событие или существо, которое не имеет аналогов.