Тебя одну

18

Вся Шмидт — гребаный миф,

в котором мне уготована мучительная смерть.

© Дмитрий Фильфиневич

Люцифер, чудовище, варвар… Кто я там еще у нее?

Да, падший. Да, черт возьми, сатана. Но и она ни хрена не святая. Тот еще бес в юбке! Если я громил города, то Фиалка, в угоду своим страстям, играла хитрее и жестче, разрушая меня.

Неделю наблюдал, прежде чем укрепился в понимании: все ее прогибы по договору — гребаный троянский конь. Набитая осколками махина заряжена, чтобы вновь разнести меня в пыль. И все, конечно, из-за беременности Беллы. Если бы не пузо, Шмидт бы в мою сторону даже не плюнула — логика в два хода. Именно ребенок вскрыл в ней ящик Пандоры.

И нет, на связи не моя чеканутая ипохондрическая мнительность.

Взять хотя бы сегодняшний выход… Сука, до спазма в горле.

На кой хуй так вырядилась? Приказа-то я не давал. А Шмидт вдруг сама, по своей воле. С добром? Не верю я в такие сказки.

Мать вашу… Одних воспоминаний достаточно, чтобы словить ебаный нервный тик.

Расчехлять вискарь рисково. Глушу шампунь в надежде, что вставит как надо. Трезвым к ней переть — не вариант.

Глоток. Перед глазами снова искры золота и все подсвеченное.

Сука, было куда проще, когда Шмидт маскировалась и держала свою чертову красоту за семью печатями. Тогда хоть и вырывало почву из-под ног, но не так резко — было время сгруппироваться перед падением. Сейчас же, когда лупит прямо в голову, ноги моментально складываются. Рассчитывать на мягкую посадку при таком сценарии — утопия. До сих пор в голове звенит.

Коня зафиксировал, да. С этим все четко. Возврат? Даже не рассматривал.

Режим самурая мигает зеленым. Живем-то не один раз.

Труба зовет. На авось, и в бой. Соскользнув с барного стула, тащусь наверх. Тащусь, может, и не особо резво, но без тормозов. Только у двери в спальню беру паузу.

Не склоняя головы, выдаю короткую молитву на фарт.

Что за веру я исповедую? В этом вопросе давно потерян. Ныне внутри гребаный Рагнарек — огонь, хаос и разруха. Еще секунда, и я взлечу на воздух.

Так что без адресата: услышьте, хоть кто-нибудь.

Вхожу в спальню, выкатывая решительность, которой в реале херов мизер, и, предусмотрительно ограничивая зону боевых действий, плотно притягиваю за собой дверь.

Шмидт у окна.

И на ней не то чтобы нет чертового платья… На ней вообще нихуя нет.

Все по плану. В рамках договора.

Но, сука…

Дыхание перехватывает. Отвешиваю челюсть, чтобы поступило хоть что-то — рот и глотку сушит. Краснею, как никчемный салага. И дело, конечно, не в скульптурной красоте прямой спины. Причина конфликта расположена ниже.

Разлом психики.

Незаметно, но, блядь, неотвратимо начинаю заикаться в собственных мыслях.

Последняя неделя… Эта безумная неделя… Жить с Фиалкой… Мать вашу, спать под одной крышей и не дожимать до исчерпывающих выполнений обязательств было каторгой. А я, напомню, в курсах, с чем сравниваю.

Но только сейчас, застыв перед исполнением приговора, осмеливаюсь поинтересоваться: че на этот раз значится в моем обвинительном?

Ответа, что прискорбно, не получаю.

Замешкавшись еще на мгновение, пересчитываю врагов — от первой до единственной.

Состоящая из моих бронированных нервов группа захвата рвется в наступление. Даю отмашку на продвижение.

Шаг, второй, третий… И Шмидт поворачивается.

Ебать, меня перетряхивает. Три поколения апдейтов на ходу вытягиваю. Каких высот достигаю? Хрен знает. Все, что понимаю: чувствительность, мать вашу, повышена.

А я, сука, стою и собираю фоторобот ведьмы.

Никаких рогов, хвостов и копыт, конечно. Все куда изощреннее.

Волосы Сирены, глаза Медузы, губы Лилит, талия Афродиты, бедра Евы… И эта, ебическая сила, грудь — моя главная аскеза, никому, кроме самой Фиалки, в истории не дарованная. Два полумесяца с острыми пиками, провоцирующими сизигийные приливы моей похоти. Апокалиптическое притяжение.

Да, блядь, вся Шмидт — гребаный миф, в котором мне уготована мучительная смерть. А я туплю на нее, как ламер на картину. Прога виснет.

— На колени я не встану. И сзади тоже не хочу, — частит ведьма срывающимся голосом, четко давая понять, что даже по договору в позу догги ее не так просто будет загнать. — Никакого минета, анала и прочего…

В планах не было вести себя как мудак, но, дабы пресечь набирающий обороты цирк с вычеркиванием положенных мне категорий, считаю оправданным срочно оформить Шмидт в лежачее положение. Подцепив тонкое предплечье, подтягиваю девчонку к кровати и профессионально роняю на матрас.

Профессионально, блядь…

По правде, я отвык от баб.

Больше полугода моей жизни поглотили волочильные станки да скруточные машины. Не то чтобы осознанно режим монаха врубил… Просто депресняк так подрезал либидо, что дрочка раз в десять дней стала потолком. Не хотелось — и все тут. Даже вынужденные походы в курвятник не возбуждали, а лишь поднимали мою шизанутую брезгливость на новый уровень.

Но Шмидт… Мать вашу, она рвет меня на старте. Как ни стараюсь смотреть на нее, как на тот же станок — пусть и для ебли — из состояния холодного расчета успешно выкидывает.

За грудиной горит так, что сам в какую-то перегретую доменную печь превращаюсь. Если бы не поры в коже, определенно разорвало бы к хуям. Закипая, обливаюсь потом. Еще и мышцы сводит, скручивая волокна в те самые, сука, стальные канаты, что я все это время клепал.

Я бы мог игнорировать наготу Фиалки. Мог. Но ее глаза — мне в лоб. Смотрят, как молотят. Стиснув зубы, пробиваюсь через внутренний мат и человеческим языком говорю себе, что не обязан стоять как изваяние, когда все, на хрен, рушится. Именно поэтому, избавляясь от одежды, исследую детальнее Шмидт.

Ебать.

Ей даже ноги расставлять без надобности — уже уничтожила. Одного взгляда хватает, чтобы меня размотало на части. Уникальные изгибы, нежные впадины, совершенные вершины, чертовы текстуры… Приглушенный свет растекается по ее телу маслом, и я, словно последний лох, задыхаюсь от чарующего, мать вашу, зрелища.

Лия шевелится, скользя к изголовью. Казалось бы, че такого? А дело в том, что выдает этот маневр какую-то затравленную нервозность. Неужели неприязнь ко мне настолько велика, что перетерпеть не в силах? Не в новинку же ей давать вот так — за выгоду!

Сука…

Пульс уходит в хардкор, будто я на стероидах. Движения рук становятся агрессивнее. Еще немного, и я, блядь, теряя остатки стойкости, порву рубашку в хлам. Что в пылу ожесточенных эмоций творится с лицом — предугадать трудно. Но обычно бесстрашная Фиалка берет и бледнеет.

Какого, бля, хера?..

Да похуй на эту срань.

Забиваю на неумолимую вечность, на все прошлые «до», на опыт, на принципы, на все беспонтовое философское дерьмо о смыслах и ценностях. Врываюсь в шкуру ныне живущего аватара, а у него, несмотря на висящий на душе камень, один чек на уме — трахать Шмидт до тех пор, пока мое имя не станет для нее целой, мать вашу, Библией. И пусть потом стоит перед зеркалом и рассказывает, что больше в Бога не верит.

С этим запалом, не потрудившись снять трусы, беру штурмом кровать.

Сука, ждал столько… А тут вдруг в самый нужный момент терпение, как загнанная кляча, подыхает.

Похрен. На троянском доеду.

— Ноги раздвинь, — рычу сипло, прежде чем накрыть и придавить.

Ебать.

Сколько раз я о свое самомнение разбивался? Рожа в кашу, душа в раскоряку.

При контакте голая Шмидт — это Феникс. Прожигая до костей, обещает бесконечное возрождение и вечную жизнь в блаженстве. Только я, сука, больше не ведусь на подобные басни.

Не ведусь ли?..

Затылок, горло, грудь, пресс, поясницу, пах — все корчит в огне. Ноги, будто ледяными цепями стянутые, отнимает.

И ко всему… Лия закидывает мне на шею хомут.

На, бля. Сдохни.

Притягивает? Или я сам не держу вес?

Один хер, все идет не так, как должно.

Слияния тел, взгляды, вздохи, запахи… Щит падает.

И я, содрогнувшись, ловлю с нее трип.

Чувственный. Мощный. Эйфорический. Ломающий, сука, всю гребаную реальность.

Шмидт в ответ трясет не меньше. Это ее страх, боль, ненависть… Что там еще?

А меня кроет волна за волной совсем другое: жгучая любовная дурь, лютый голодняк и звериная потребность раствориться в ней.

— Дима…

Двигаясь по галактике своего расширившегося сознания, с опозданием догоняю: вести себя так, словно она лишь закуска после аперитива, не получится. В этой позе мы займемся не сексом, а магией.

Похожие мысли, вероятно, проносятся и в голове самой ведьмы.

— Дима… — снова меня окликает. Запаниковав, как бывало и раньше, принимается толкаться. — Мне тяжело… Сейчас задохнусь… Поднимись ты…

Я не против. На этот раз — не против.

Шмидт так дышит, будто реально вот-вот отстегнется. Да я и сам… На грани той же, блядь, отключки. Весь мой гребаный организм буквально орет о недостатке кислорода. Тело, сука, сжимается изнутри до состояния раскаленной атомной начинки, готовой ебнуть, раньше, чем успеет выветриться игристое.

Так что не спасает алкоголь. Больше не спасает.

Отстраняюсь ровно настолько, чтобы дать нам двоим отдышаться. Заодно стягиваю с себя боксеры.

Член — дымящая свая. Даже Шмидт смотрит так, будто видит впервые. В глазах неприкрытое очарование. Правда, с минусовой отметкой в виде легкого ужаса.

— Мне нужно вниз… Воды попить… — выдавливает сбивчиво, пока тяну ее за бедра и прижимаю лапами к матрасу.

В мини-холодильнике моей спальни всегда есть вода. Шмидт в курсе. А значит, «вниз» ей точно не за «попить» нужно.

— Ты, блядь, как пациент в поликлинике. «Мне только спросить…» Но в обратную сторону. То тебе наверх, то тебе вниз, то еще куда надо. Лишь бы свинтить, — хриплю я с иронией, от которой самому ни хрена не смешно. — Бегать за тобой, как раньше, я не буду, Ли, — ставлю перед фактом, усиливая нажим. — Тебе нужно вниз, а мне нужно кончить. Главный здесь я, так что ляг и лежи. Быстрее доберешься до своего чертового пункта назначения.

— Я думала, мы на равных, — толкает с непонятным упреком, пытаясь взглядом если не превратить меня в камень, то сжечь без исцеления.

— С хуя ли? — парирую, выдерживая тон, чтобы фальшь моего спокойствия пробила посильнее.

И это, мать вашу, срабатывает.

В глазах цвета взболтанного с красным вином коньяка высеивается дикой злобы блеск.

— Ты намеренно меня бесишь?

— С хуя ли? — повторяю тем же ровным тоном.

— Прекрати! — взрывается Шмидт, резко дернув плечами.

— С хуя ли? — гну свое, не сводя с нее взгляда.

И тогда в Фиалке просыпается та злая богиня, которая чуть что — обхаживает мою рожу затрещинами. Позволяю, я же на похуях. А если честно, реально специально ее довел, чтобы в приступе беспредела хоть на миг забыть о той проклятой, всепоглощающей, уничтожающей все во мне любви.

Набросившись, скручиваю и вдавливаю ведьму в матрас.

Пока добираюсь до сердцевины запретного плода, на который намерен сегодня заявить права, Шмидт, как в старые добрые времена, кусается и орет:

— Насильник! Выродок! Ублюдок! Тварь! Гнида! Дикарь! Жалкий кусок говна!

Раздает, как автомат с осечками — сбивчиво, но с душой. Да и словарик у нее на меня, конечно, покруче, чем у районной братвы на случай замеса. Все перлы в одном эксклюзивном треке, чтобы меня размазать.

Но остужает не это.

Сука, остужает то, что она, блядь, абсолютно сухая — персик тупо не вскрыть. Даже пальцами. Сомкнуто все, будто зашили.

— Больно, идиот! Больно! — орет, извиваясь.

И вот тут меня прям в грудь ширяет. Первый удар мощный, как размах кувалды. За ним — мелкие, но не менее болезненные. Добивающие.

Шмидт меня не только не любит. Она меня даже не хочет.

Ноль. Никакой тяги. Ни огонька, ебать ее в душу.

Секунда — и я пустой. Просто мертв внутри. Мертв.

Руки, словно механизм с заклинившей гидравликой, резко ослабляют хватку, позволяя ей выскользнуть и удрать из комнаты.

Хотел бы сказать, что я верен своим словам. Не бегу за ней, потому что мужик. Но нет. Не потому. Просто убит.

Комната в дыму, как в тумане. Курю у окна, а сил даже на то, чтобы наклонить раму, нет.

У меня был план. Единственный, как тогда казалось, рабочий план. А теперь что? Признать, что завафлился — полбеды. Чем жить дальше?

Стою как истукан. Сигарета в зубах. Руки дрожат, будто пульсируют в такт внутренней преисподней. Зажигалка падает на пол. Поднимаю, щелкаю бесцельно. Пепельница уже переполнена, но я продолжаю давить одну сигарету за другой. Тянусь за дымом, как за воздухом, и снова не получаю ничего. Пустота, блядь.

Тишина в башке превращается в шум. Кроет, как магнитная буря.

С ней приходит мысль: брошу все к хуям. Вышвырну Шмидт из усадьбы раньше, чем она сама сбежит. А потом снова разнесу эту спальню, гостиную, кухонную зону, ванные… Сука, все, что можно разрушить.

А че терять?

И вдруг… Шаги.

Дверь, которая никогда не скрипела, затягивает будто воем. А может, это тварь за моими ребрами скулит? В общем шуме не разгадать.

— Я поддалась эмоциям… Извини… — шелестит Шмидт сконфуженно. — Можем сейчас попробовать… Я готова…

Смотрю на нее. Она на меня.

Сердце гонит на максимум. Ускоряется, будто хочет прожить за секунду целую жизнь.

Мысли проскальзывают разные.

Разорвать долбаный договор. Послать ведьму к черту. А может, заорать так, чтобы стены рухнули? Мелькает даже совсем убогое: выдать ей в лицо всю правду и запереть в комнате.

За грудиной что-то скрежещет. А потом — тишина. Затухают все процессы, будто остановленный станок.

Играя для самого себя дикое безразличие, лениво иду к прикроватной консоли. Достаю несколько тюбиков смазки. Демонстративно бросаю на матрас.

— На колени, Шмидт, — бросая эту команду, взглядом рву ее на части. — Начнем с минета. Потом анал. Потеть над твоей пересохшей курагой желанием не горю.