Тебя одну

38

Я верю не только в царство небесное. Я верю в царство любви.

© Амелия Шмидт

Ночь. Звонок.

И Дима оповещает:

— Началось.

Именно эта фраза знаменует перемены в, казалось бы, уже отлаженной жизни. Первенец моего мужчины готов появиться на свет.

— Я обещал Белле, что буду с ней в больнице во время всего процесса. Нужно поговорить с врачами, все устроить… — добавляет он, возвращая телефон на тумбочку. — Ты со мной? — спрашивая, притягивает меня к себе.

С нежностью трется губами о мои губы. Несколько раз целует.

Но я мало что чувствую.

Сердце получает укол такой силы, будто в него вонзилась стрела. Вонзилась и застряла. Я пытаюсь дышать с ней, не морщась от боли, которая захватила буквально все нутро.

А Дима, застывая, вглядывается мне в глаза и ждет какой-то реакции.

— Нет, конечно. Ни в какую больницу я не поеду. Четвертый час ночи. Я лучше посплю, — лениво отмахиваюсь и для наглядности между делом зеваю. — И потом… У меня с утра курсы — первый выезд в город. А после обеда занятия. Нужно быть свеженькой, как огурчик.

Дима выглядит крайне обеспокоенным и чересчур настороженным.

— Я бы не ехал, но у Беллы никого… — поясняет с ненужной внушительностью, будто пытаясь мне что-то втолковать.

Я резко прочищаю горло, всю поверхность которого оккупировало рвущееся в клочья сердце, и перебиваю:

— О чем речь, Дима? Разве я просила, чтобы ты не ехал? Я рада, что ты выполняешь свой долг.

— Да какой долг… — выдыхает он с каким-то раздражением. — Послушай, Ли…

— Ну ты издеваешься? — вновь перебиваю его я, уже пальцем на время указывая. — Все. Пока, — отворачиваюсь и выключаю свет на своей стороне. — Удачи. Пусть все пройдет как надо, — пожелав это, натягиваю на голову простынь.

— Даже не поцелуешь меня?

Я вздыхаю, выбираюсь из укрытия, исполнительно целую, ласково скребу ногтями его затылок и с улыбкой смотрю в его хмурое лицо.

— Это все, мой Господин?

Фильфиневич веселья, естественно, не разделяет.

Нервно облизывая губы, хрипло напоминает:

— Я тебя насквозь.

— Точно, — выдаю, вскидывая указательные пальцы вверх. Киваю, мол, принимается. И отражаю: — Я тебя тоже.

Еще раз целую и, махнув на прощание рукой, ложусь обратно. В ту же позу — с простыней на голове.

Тишина длится недолго.

Буквально пару секунд спустя Дима встает с кровати и начинает двигаться.

Шаги по полу — сначала медленные, будто он еще сомневается, затем увереннее. Вода включается резким напором, за которым следует мерный скрежет зубной щетки. Полоскание. Плевок. Повтор.

Шорох одежды — точно знаю, когда он натягивает брюки, а когда рубашку. Кажется, даже неторопливое застегивание пуговиц слышу. А потом характерный щелчок часов на запястье и тонкое звяканье пряжки ремня.

Брызги парфюма. Запах тут же стелется по комнате и забирается ко мне под простыню.

Шаг. Еще один.

Пальцы постукивают по экрану телефона — наверное, проверяет время. А возможно, читает новое сообщение.

Звон сжатых в ладони ключей.

Шаг, второй… Остановка у двери.

Знаю, что он смотрит в мою сторону. Проверяет: вдруг я не сплю и выгляну, чтобы еще раз попрощаться.

Я не показываюсь. Зажмуриваюсь и застываю.

Ручка с негромким скрипом поворачивается, Фильфиневич выходит в коридор и осторожно прикрывает за собой дверь.

Все замирает.

Я зарываюсь в постель еще глубже, как кочевник, прячущийся от беспощадного зноя пустыни.

Боже мой…

Кем бы ты ни был в настоящем, случается, что душа рвет якоря и уносится к своим истокам.

В глубь веков.

К боевому кличу предков, что гремел над полем брани, вплетаясь в грохот копыт и звон оружия. К гимну, который вырывался из груди с горечью и восторгом, звенел в жилах и запечатывался в крови. К ритуальным танцам, в которых тело вспоминало движения, переданные сквозь поколения. К древним молитвам, взывающим к богам, земле и небу.

К тому моменту, когда поднимала меч, защищая свой народ. К тому мгновению, когда сама рожала. К тому часу, когда Дима, окропив нашего ребенка своей кровью, возносил его над живыми и мертвыми.

Зачатие, вынашивание и рождение — это величайшее таинство. Акт творения, ради которого земное сплетается с божественным. С этого начинается вечность, творится история.

И сегодня… Все это происходит без меня.

Этот раз не мой.

Не в этом будущем. Не в этом круге жизни, где Дима вновь становится отцом.

Напоминаю себе, что сейчас, когда я уверена в крепости нашей связи, во мне достаточно сил, чтобы не сломать ни себя, ни его, ни других людей. Я все преодолела. Больше не держусь за какую-то нездоровую исключительность. Все это не имеет значения в нашем «насквозь».

Но если это не имеет значения, почему тогда внутри все так рушится? Почему кажется, что мне отрезали часть души и оставили гнить в темноте?

Глотаю воздух. Он ощущается таким горячим, словно я реально завалена песками в пустыне. В горле выжженая сухость. Глаза заполняются слезами. Я сворачиваюсь калачиком, подтягиваю колени прям к подбородку, закусываю костяшки пальцев… Хочется исчезнуть. Всего на день. Взять паузу, чтобы перестать чувствовать. Перестать думать.

Лежу неподвижно, хоть внутри все гудит, как перед взрывом.

Ни о каком сне, конечно, и речи быть не может. Но я упорно дожидаюсь звонка будильника.

По первому же сигналу подскакиваю, встряхиваю постель, застилаю и бодро лечу в ванную. Решив сегодня быть лучшей версией себя, принимаю контрастный душ и прохожусь по всему телу массажной щеткой. Вытираюсь, надеваю комплект шикарного кружевного белья и нарядное летнее платьице. Собираю волосы в высокий хвост и поярче крашусь — тушь, четкий контур губ, румяна.

Спустившись вниз, поднимаю Елизара и готовлю на двоих полезный завтрак. Все время, пока мы вместе, весело болтаю, развлекая его и себя заодно.

— Дима уехал на весь день. Чтобы ты не скучал, отвезу тебя к Ясмин, ок? Поиграете в картишки, поизучаете фокусы… Что там еще? А вечером заберу.

Елизар морщится.

— Я могу и сам посидеть. Мне же не пять.

Ставлю перед ним кружку с чаем и усаживаюсь напротив.

— Я в курсе, — смотрю внимательно. — Но оставлять тебя одного мне не по душе.

Еля делает глоток, молча закидывает в рот несколько кусочков омлета и с задумчивым видом барабанит пальцами по столу.

— Может, тогда к Наде? — предлагает вроде как небрежно, скосив на меня невинный взгляд. — Ее родители сами приглашали, пока лето.

Я удивленно приподнимаю бровь и тут же подхватываю со стола телефон.

— А, да? Как любезно! — ухмыляюсь, пролистывая контакты. — Сейчас позвоню, уточню. Все-таки лучше убедиться, что наше внезапное вторжение не нарушит правил приличия.

Пока набираю номер, Елизар с усмешкой наблюдает за моей деловитостью.

— Ты становишься скучной.

— Это в каком смысле? — приподнимаю бровь.

— Прям хранительница этикета! — трагично вздыхает он, прикрывая глаза, будто его это глубоко ранило.

— Не смей надо мной прикалываться! — фыркаю, считая гудки.

— А мне так нравится, когда мы на кого-то орем, — замечает с какой-то своей философией, ловко вращая ложку между пальцами.

Я смеюсь, но ответить ему не успеваю. В этот момент как раз снимают трубку.

— Доброе утро! — моментально переключаюсь на вежливый тон, не забывая стрельнуть в парнишку предупреждающим взглядом. — Это Лия Фильфиневич. То есть Шмидт, — поправляюсь сбивчиво. И морщусь, осознавая, как нелепо это звучит. — В общем… Фильфиневичи, — заключаю, махнув рукой, будто собеседник может это увидеть. Еля, естественно, тут же ловит момент: театрально закатывает глаза и едва сдерживает ухмылку. Грожу ему пальцем, чтобы молчал. — Елизар сказал, что вы приглашали его к себе. Хотела уточнить, удобно ли, если он заедет сегодня? Где-то через полчасика?

На том конце повисает короткая пауза, будто человек примеряет на себя внезапный звонок.

Но вскоре раздается бодрый голос мамы Нади:

— Ой, конечно, пусть приезжает! Мы всегда рады.

Я улыбаюсь и киваю Елизару, который с важным видом делает вид, будто вообще не следит за разговором.

— Спасибо! Тогда я его к вам подкину, а вечером заберу.

— Отлично! Надя как раз ходит тут вся сонная и без настроения.

— Все, тогда скоро будем.

— Ждем.

Я заканчиваю звонок, откладываю телефон и начинаю быстро убирать со стола.

— Кажется, кое-кто нравится родителям Нади, — замечаю, многозначительно похмыкивая.

Еля в долгу не остается.

— Может, еще посидим, понаслаждаемся твоей новой вежливой версией?

— Если не закончишь через минуту, я превращусь в старую версию и орать буду на тебя.

Он закатывает глаза, ни черта не веря, что я на такое способна.

Вестимо.

День проходит настолько идеально, словно все ангелы вселенной взяли меня под свою опеку.

Первый выезд в город — на ура. Четкие маневры, плавные повороты, уверенность, которую я чувствую каждой клеткой. Да я, блин, родилась, чтобы водить!

Занятия с девчонками — в удовольствие. Легкость, азарт, ритмы — я прям в ударе.

И сообщение от Димы с информацией, что Белла произвела на свет здорового мальчика, я тоже принимаю с искренней радостью.

Естественно!

В мир пришел новый человек. Разве это не прекрасно?

Знаете, важно ведь помнить: когда мы падаем, кто-то взлетает. Эта мысль всегда согревает.

Диме лишнего не пишу. Просто поздравляю. Остальные детали узнаю через Реню. В том числе информацию, в каком именно роддоме находятся Белла и малыш.

Пока еду, в голове складывается четкий план: цветы маме, теплый презент мальчугану. Так что выхожу на остановку раньше, чтобы забежать в крупный ТЦ. Букет выбираю без излишеств — белые лилии с эвкалиптом. А в подарок — мягкий плед, милейший костюмчик и плюшевого мишку.

На входе в отделение проверяю макияж.

Все отлично!

Оформляю пропуск и поднимаюсь.

А ведь я до последнего не знала, смогу ли… Не то что общаться с Беллой. В принципе взглянуть на малыша, чтобы без негатива.

Да, эмоции переполняют. Меня все еще разрывает.

Но… Я верю не только в царство небесное. Я верю в царство любви.

Любовь сильнее. Любовь сильнее. Любовь сильнее.

Повторяю это как молитву, не позволяя себе сделать шаг назад.

Но… Прям около палаты ловлю на себе чей-то приторный взгляд.

Не сразу нахожу хозяйку.

Роза Львовна.

Улыбается так противно, что хочется выбить из этой улыбки пару зубов. Но я не позволяю испортить себе настроение. Коротко здороваюсь и устремляюсь к двери.

— Ты бы себя видела, — фальшиво щебечет эта сука, нагло преграждая мне путь. — Такая хорошая, благородная, несешь цветы… А ведь за твоей спиной плелось столько всего интересного. Сговоры, тайные встречи, целые спектакли! Ух, девочка, ты бы насладилась, если бы знала детали.

Мои пальцы стискиваются вокруг букета, словно могут выжать из стеблей яд, способный ее убить.

— Что за херню ты несешь? — я не успеваю сдержать тон.

— Ох, не так агрессивно, милая, — ее взгляд рассекает меня, будто тупым ножом. — Просто знай: не все так, как тебе показывают.

Я стискиваю зубы, чувствуя, как внутри вскипает что-то черное, густое, вязкое.

Не реагируй. Не реагируй.

Я здесь не за этим. Я здесь не ради нее.

Роза Львовна продолжает улыбаться, будто играет в старую игру, где правила известны только ей.

— Что ты пытаешься сказать? — мой голос ровный, но в нем уже звенит сталь.

— Ой, девочка… — она сочувственно цокает языком, кокетливо склоняя голову набок. — Знаешь, самые громкие сцены играются за кулисами.

Мои ногти впиваются в упаковку букета.

Хватит.

Делая шаг в сторону, жестко отражаю ее взгляд.

— Ты выбрала дерьмовый момент для цирка, — отрезаю, прижимая цветы к груди и толкая, наконец, дверь.

Но ее методоточивый голос вонзается мне в спину раньше, чем та успевает захлопнуться.

— Этот ребенок не Фильфиневича. И он об этом знает.