Тебя одну

27

Ты — моя. Никто больше. Ты одна.

© Дмитрий Фильфиневич

— Дима… — толкает Шмидт в пространство, прежде чем мое желание ее поцеловать синхронизируется с моими намерениями. — Ты… в последнее время… совсем неразговорчивым стал… — дробит так сильно эту фразу, что приходится напрягать мозги, чтобы ее, блядь, собрать.

— Допустим, — хриплю я.

— Ты… обижен?..

Пацан внутри меня жаждет получить ответ на встречный вопрос: «А тебя это волнует?». Но мужчина сильнее, и он заставляет держать лицо.

— Нет.

Фиалка вздыхает.

— Хорошо, — протягивает крайне медленно, вроде как давая себе время, чтобы обдумать следующую фразу. — Я хотела тебя кое о чем попросить, — выжимает в итоге. И тут же, куда более поспешно, добавляет: — Знаю, что я делаю это слишком часто!

— О чем ты?..

— О том, что постоянно что-то прошу! Я это понимаю!

Думать о том, что Лия появилась здесь только ради очередной просьбы, мне, блядь, ни хрена не улыбалось. Поэтому, торопясь отмахнуться, несколько резко ее перебиваю.

— Я спросил, что ты хочешь.

— О-о… Ну, в общем… — снова нехарактерно путается в словах. — Ты должен… То есть, нет… Не должен, конечно… Но было бы правильно… и мило… если бы ты… эм… если бы ты уделял Елизару немного времени…

В принципе, ожидаемо. Это же Шмидт.

Вот только ебучая ревность и перманентная неудовлетворенность вынуждают меня взбеситься.

Не доверяя своему состоянию, предусмотрительно убираю от нее руки. Отдаляюсь по максимуму, пока не сажусь, свесив ноги с кровати.

Ступни в пол — тупо заземление.

Сначала нахожу сигареты, которые уже, блядь, обжились на консоли. Потом врубаю лампу.

Вставляя сигарету в рот, бесцельно щелкаю зажигалкой.

— Что именно ты прикажешь с ним делать? — бросаю сипло, даже не пытаясь скрыть нарастающего раздражения.

Подкуриваю.

Никотин горчит на языке. Смакую.

— В прошлом ты брал Авелию на предприятие… Я подумала, что ты мог бы так же брать Елизара… Ему бы было интересно! Он тебя боготворит!

Вскакиваю на ноги. Стремительно разворачиваюсь. Прежде чем что-то взрывается внутри, нахожу Лию взглядом.

— Ты, блядь, нормальная, приплетать сюда Авелию?!

Лишь выдав это, оцениваю тряпку, что на ней надета.

Чертов пеньюар… Будто соблазнять меня собралась!

— Почему ты сразу кричишь?! — выдает на тех же тонах. Но быстро сбавляет градус. — Елизар подумает, что мы скандалим, и испугается.

— Естественно! — огрызаюсь, скатываясь на сарказм. — Теперь даже проораться в своем доме — роскошь!

Лия прикрывает глаза и делает медленный вдох, как будто считает до десяти.

— Зачем ты превращаешь все снова в битву? — шепчет едва слышно, но с таким упреком, что пробивает до костей.

Что ей ответить? Как объяснить, что я не тупо гнида, и не скатиться при этом в жалкое мимозное говно?

— Может, потому что ты снова морозишь меня? — правда вырывается резко, против моей воли.

Пока я, мать вашу, краснею, Лия уводит взгляд в сторону.

— Я всегда в твоем распоряжении, — выдает с обидой. — Ты можешь просто говорить, когда нужно…

— …трахнуться со мной? — заканчиваю за нее с вопросительными интонациями и, конечно же, не без сарказма.

Шмидт смущается, хоть и пытается делать вид, что обсуждаемое в рамках договора.

— Не вижу проблемы, — подчеркивая это, пожимает плечами.

— А я, блядь, вижу, — признаю я. — У нас корректировка, — известив, жестом обвожу вокруг какой-то круг.

— У кого это у нас? — настораживается Фиалка.

И тут без иронии не обходится.

— У Люцифера и ко.

— И в чем же она заключается?

— Теперь мы желаем, чтобы ты сама хотела со мной трахаться, — задвигаю внушительно. Наблюдая, как она розовеет, добиваю: — Ну и все остальное.

— И что же, мне теперь самой на тебя набрасываться? — парирует Лия с вызовом, скрещивая руки на груди.

— Было бы неплохо, — ухмыляюсь я. — Вдруг раскроешь в себе потенциал.

— Потенциал к чему? — ощетинивается капитально.

— Потенциал любить меня.

Она подрывается и слетает с кровати раньше, чем я заканчиваю. На всех парах несется в ванную и, мать вашу, прячется там.

С-с-сука… Террористка. Садам Хуссейн в паучьей норе.

Как вытаскивать?

Сердце с такой силой сжимается, что сходу на одышку иду. Но я же дебил — травлю себя ко всему табачным дымом.

После третьей затяжки из-за закрывшейся двери раздается неожиданный и вполне спокойный, лишь слегка дрожащий, голос:

— Завтра возьмешь Елизара с собой на работу?

А у меня, сука, есть выбор?

— Да, — выдыхаю в сторону, чтобы голос не звучал так, будто мне только что зарядили под дых.

Щелкает замок — всего-навсего, а в моей голове, блядь, петарда взрывается. Спешно забычковав сигарету, выравниваюсь и, дабы создавать более-менее адекватное впечатление, экстренно мобилизую все доступные ресурсы.

С Богом…

Ступая обратно в комнату, Шмидт действует осторожно, будто по льду идет.

Застывает.

У меня перехватывает дыхание. И начинает сосать под ложечкой.

Снова шагает.

Раз, два, три…

Замирает.

Слегка переминаясь, выжидает.

Волосы взъерошены. Глаза блестят. Пеньюар… распадается. В переносном, блядь, смысле, конечно — то шлейка с плеча сползет, то бедро в разрезе покажется. Когда Лия продолжает путь, прозрачная ткань теряет совесть настолько, что сползает ниже ее левого соска. Ведьма этого не замечает. Ее руки опущены, Лия нервно перебирает пальцами. Взгляд прямо на меня направлен. Когда подходит ближе, чувствую ее тепло.

В шаге от меня останавливается. Дыхание сбито, но она пытается держаться, будто собирается сделать что-то важное.

— Дима… — голос едва выше шепота.

Колеблется, кусая губу.

А потом… Поднимая руку, она вдруг неуверенно дотрагивается до моей напряженной кисти.

Этого легкого прикосновения достаточно, чтобы внутри меня все, блядь, сжалось. Наверное, мобилизация прошла не очень успешно. Да, блядь… Провалена, и хуй с ней. За грудиной все всмятку. Взболтано так четко, что, переверни меня, можно выпить, как гоголь-моголь.

Фиалка двигается дальше.

Скользнув по моей руке, делает то, о чем я мечтать устал — обнимает. Без спешки, но так, будто готовилась к этому годами. Обнимает… и ломает. Чувствую, как внутри трещит то, что я, сука, берег, как последний резерв.

Едва Лия застывает, слышу свой шумный выдох.

Каждая клетка… Каждый нерв… Каждый, сука, кусок меня реагирует на эту ласку. Неудивительно, ведь сейчас я понимаю, что ждал ее все, блядь, свое сознательное существование.

Волнение, которое Фиалка у меня вызывает, то сжимается узлом в районе солнечного сплетения, то, сука, разматывается, как пленка.

С трудом, но отдаюсь. Целиком.

Когда трепет пробивает до мурашек, быть в моменте получается само собой. Ведь это чувство переполняет сердце и добирается до души.

Страшно спугнуть, но я все же сжимаю Лию в ответ. Стискиваю так, будто она — единственная, кто может удержать меня в этой реальности.

Черт возьми, так оно и есть.

Ее тепло проникает очень глубоко, вгрызается в каждую травмированную частицу меня, вытаскивая наружу все, что я так старательно держал взаперти.

Чувствую, как пальцы Фиалки замирают на моей спине, сжимаются чуть сильнее, будто она боится, что я исчезну. И это моментально вышибает из меня весь хрупкий остаток контроля. Я больше не держусь. Просто позволяю ей быть. Позволяю этому моменту сломать меня, к чертям, чтобы собрать заново.

Мир вокруг теряет важность, будто осталась только она. Ее объятия — это не просто жест, это чертово заклинание. Очищение, которое вытягивает все черное дерьмо из моих легких и заменяет его чем-то новым. Теплым. Невыносимо светлым.

Каждый ее вдох заставляет мое сердце биться медленнее, но глубже, как будто именно она задает ритм всем моим системам.

Живу этим моментом, как будто завтра не существует.

— Пойдем в постель, — зовет чуть позже, призывая меня стать тем, кем я забыл, как быть.

Тем, кто способен сложить оружие, опустить щит и слепо следовать за ней.

Ложимся.

Я, конечно, под чарами забродивших тоски, любви и ревности. Не спорю. Но все же смею считать происходящее уникальным. Даже сбивчивое дыхание Фиалки сейчас кажется мягким не за счет особенностей девчачьего организма, а из-за того, что она чувствует. Звучит, как песня. Завораживающий мотив.

Слушаю. Впитываю. Воскрешаю безвременно павшие клетки.

Горстка таких вдохов, и я понимаю, что восприимчивость моего тела усиливается. Какие-то глубинные вибрации пробуждают меня на том уровне, о котором я не подозревал. А возможно, просто забыл.

Подавшись вперед, скольжу ладонью по щеке Фиалки. Зарываюсь в шелковые волосы. Неторопливо и крайне бережно трусь лицом о ее лицо. Не только Лию наполнить этой нежностью стремлюсь, хотя и ее, конечно, но по факту сам в этом нуждаюсь.

Она не сопротивляется. Не отстраняется. Не отступает.

Ведет армию своих чувств на мою.

Что нового? Нет приказа на уничтожение.

Фиалка ласкается своим лицом о мое, и эта атака не разрывает меня на части. Она исцеляет.

— Что ты хочешь? — выдыхает, как будто пытаясь вернуться к прагматичности. — То есть… Как ты хочешь? Как мне лечь?

Я бы мог начать загоняться, что вся эта уступчивость — реализация обязанностей. Но, во-первых, вопросы Лии имеют предпосылки — я постоянно командовал, раздавая четкие указания. А во-вторых, чувствую, что дело не в банальной исполнительности.

В ее дыхании, в ее голосе, в ее движениях что-то другое. Это что-то выходит за рамки условий. Это не подчинение, а реальная потребность. Как будто Фиалка, закончив осмысливать все последние события, решила распахнуть передо мной какую-то потайную дверь. Дверь, о которой я даже не подозревал.

— Тебя, — рвется из меня на хриплом полутоне. — Я хочу тебя. Всю. До дна. Неважно, в какой позе.

— Хорошо… Я все отдам, — обещает шепотом.

Вздрагиваю — настолько идеально этот ответ ложится на мой внутренний запрос.

С трудом справившись с дыханием, ловлю губы Лии своими. Осторожно, почти невесомо.

Мать вашу, проверяю.

Вдруг ошибся? Бля, вдруг оттолкнет ща?

И… Она тянется, обхватывает мое лицо ладонями, раскрывается и отвечает на поцелуй.

Под моей кожей сыплются искры торжества. Почти фейерверки. Салют в честь моей Богини.

В этом контакте вся ее энергия, все чувства, вся сила — жадно вбираю в себя по крупицам.

— Ты — моя, — вставляю между вдохом и новым касанием. — Никто больше. Ты одна.

Чувствую дрожь Лии и, вероятно, сомнения, но во всем этом нет отторжения.

— Слышишь? Фиалка? — взываю с некоторым нажимом, но это все из-за отчаяния. — Я горю. Богиня, я горю.

Пятерня медленно скользит вниз, находит запястье Шмидт, обворачивает пальцами и направляет ее руку вверх. Прижимаю ладонь к своей груди, чтобы она почувствовала, как я за нее бьюсь.

Дыхание Лии становится громче, чаще, жарче. С моей стороны растет давление языка и губ. Притягиваю всю ее ближе. Удерживаю до тех пор, пока наши рты не находят общий ритм.

Мать вашу… Это та самая гармония. Вечность, запертая в одном коротком, но таком, блядь, счастливом моменте.