Тебя одну

28

Обратного пути ведь нет, правда?

© Дмитрий Фильфиневич

Чередую нежность с жадностью, довожу нас до удушающих судорог, где воздух — на вес золота, а каждый выдох — как последний. Интоксикация медовой страстью столь сильная, что зреет вопрос: выдержат ли легкие, сердце и ЦНС, или все рухнет разом?

Даю отсрочку. Минута на то, чтобы отдышаться и сохранить шанс на дальнейшее проживание тех чувств, которые так долго ждал.

Лия размыкает глаза, и я вижу в них не только свое отражение, но и откровенное желание. А еще… Самое главное — доверие.

От этого сносит крышу. Тону, как на Титанике — благородно, с играющим за грудиной оркестром.

Утратив понимание необходимости паузы, губы медленно уходят вниз. Тело Фиалки, откликаясь на эти действия, дрожит и розовеет. Целую шею, линию плеч, ключицы. Оставляя влажные следы, скатываю верх пеньюара и добираюсь до груди. Ласкаю, посасывая, пока температура не повышается настолько, что на коже проступает алая россыпь.

Соскальзывая ниже, стягиваю пеньюар еще дальше.

Черт… На Лие нет белья. Скромный вид запретного плода, припрятанного между ведьминских бедер, доводит меня до состояния темной эйфории, в которой не существует ни морали, ни запретов, ни последствий. Только одуряющая жажда.

Короткое замыкание случается сразу в нескольких частях моего организма — сначала в голове, потом за ребрами, а после и в животе. Последний раскручивает такой жесткий спазм, что кажется, еще секунда, и я взорву, к херам, весь мир.

«Катастрофа страсти! Поздним вечером третьего апреля планета Земля вошла в фазу неконтролируемого уничтожения. Причина: смертельный передоз эндорфинами в организме одного конкретного идиота, который слишком сильно хотел свою ведьму, и, как следствие, взрыв. Выживших нет. Человечество полностью стерто с лица Земли!» — зачитают пресс-службы инопланетян перед своими гражданами.

«Субъект-рецидивист 696969 снова не справился с базовыми инстинктами. Просим прощение за ликвидацию сектора. Готовим протокол для перезапуска Земли и делаем запрос на отзыв безнадежной души. Повторное воплощение нецелесообразно. Архивируем», — отрапортуют ангелы перед Высшими силами.

Ну а историки будущего, тысячи лет спустя, анализируя события, назовут это «Великой похотливой детонацией».

Но мне, конечно же, похрен. Абсолютно. В моменте похрен. Да и за его пределами тоже.

Оглушенный своим вожделением, я падаю еще ниже. Снимаю со Шмидт пеньюар и раздвигаю ее бедра. С трепетом трогаю пальцами. Она трясется — то зажимается, то раскрывается.

Манит.

Мать вашу… Я не должен.

Не должен, но тянет так, что все заповеди идут под откос.

Лезу к запретному плоду ртом.

Черт… Это бездействие чести при содействии похоти.

Что ж… Иногда бой сдает даже самурай.

Губы елозят по слизистой, язык протискивается в скрытые недра.

Фиалка вздрагивает и замирает. А я — нет.

Скольжу языком туда, где горячее всего… Где пульсация бьет подобно электричеству. Где волнами нарастает страсть.

Все установки летят к черту. Пробуждается звериная натура. Из глубин вымываются низменные инстинкты.

Толчок, размах, присасывание — соглашаюсь со второй натурой.

Инспектирую. Захватываю Фиалкин нектар вместе с запахом, что бьет молнией в грудь и расширяет клапаны.

Лия дергается, но я удерживаю, впиваясь сильнее. Языком и губами, а потом и пальцами. Осторожно, но настойчиво растягиваю под себя.

— Дима… — вытягивает она со стоном.

— Я соскучился, ведьма. Соскучился. Твой вкус — сакральная алхимия, — выбиваю я, теряя какую-либо сдержанность.

Сейчас почти уверен, что некто сварил всю сладость и грехи этого мира в одном тигле и наполнил этой смесью Лию Шмидт.

Она острее, чем я помню. Горче. Пошлее.

Выдержанный яд. Божественная амброзия. Благословенный порок.

Каждый взмах языка — удар по собственным нервам. И Фиалка подливает масла в огонь своей запредельной дрожью и тягучими стонами.

Бабочка — так когда-то окрестил нежность ее сердцевины. Теперь думаю, что это грозовой фронт, что сметает все на своем пути и превращает меня в руины.

Если раньше я был дилетантом и не стремился учиться, то сейчас, под воздействием ненасытной жажды, стараюсь отточить мастерство.

Позволяю ей тянуть себя за волосы, царапать плечи и закидывать на спину ноги. И когда она взрывается, не тешу себя иллюзиями, будто взял под контроль нечто неподвластное.

Я не победил. Я покорился.

— Тише, тише… — хриплю, поднимаясь, чтобы накрыть ее полностью. Покрыть как самку. Потому что моя!

И Лия, несмотря на продолжающийся оргазм, тоже этого желает. Тянется навстречу, выгибается, обнимает… Когда заполняю плавным выпадом святыню, мягко стонет.

Отдается.

Господи… Она отдается.

Я владею ею на каком-то новом заоблачном уровне.

— Моя… — повторяю без остановок, хотя в горле уже аж дерет, а за грудиной серьезно скрипит. — Фиалка… Моя…

Вперед. Назад. И снова вперед. Вхожу в Лию, разоружая ее и одновременно себя. Больше никаких войн. Только близость. Только высшая, мать вашу, идиллия.

Она помнит о просьбах, намеках… Целует меня, высасывая остатки воли. И это не борьба. Это капитуляция. Обоюдная.

Не знаю, сколько это длится.

Может, те самые пять минут. А может, вечность.

Шмидт не жалуется. Не отталкивает. Не высмеивает.

Я растягиваю не удовольствие, а единение. Двигаюсь рывками — то ускоряюсь, то замедляюсь, то совсем останавливаюсь. Лия ничего не говорит. Во время пауз еще жарче целует. Обнимает так крепко. С сильнейшей, мать вашу, потребностью.

Издаваемые нами звуки становятся обрывочными, сырыми и очень настоящими.

С меня льется пот. Жар стекает с плеч, хребта, ребер, висков... И это к лучшему — маскирует ту предательскую влагу, что выкатывается из глаз.

Мне хорошо.

Господи… Как же мне хорошо.

Как будто жил в бесконечном падении, и вот — приземлился.

«Фиалка моя. Она принадлежит мне. Только мне!» — именно с этими мыслями продолжаю.

Тяну до края, выжимая остатки выдержки, пока нас не накрывает. Экстаз — не просто вспышка, а апокалипсис, что сметает ложное и оставляет нас двоих на уцелевшем островке. Пламя вокруг выжигает до пепла всё, кроме истины.

— Дима… Дима… — шепчет Фиалка, захлебываясь той же неутомимой нуждой.

И у меня за ребрами так сжимается, что эти ощущения перекрывают пульсацию эякулирующего члена.

— Я здесь. Я с тобой, — заверяю со всей ответственностью. С той степенью убежденности, которая не требует доказательств. — С тобой.

Когда все заканчивается, не размыкаемся. Продолжаем лежать, впаянные друг в друга, как спутанные корни деревьев, что врастают в одно целое, теряя границы.

Чисто теоретически такая сцепка должна сковывать, ограничивать, вызывать тревогу. Но, мать вашу, именно в этом переплетении дышится свободно.

Господи… Только в нем и дышится.

Спустя время, конечно, откатываюсь. Надо же поспать. Но, сука, как после такого уснуть? Чувствую себя так, словно только-только переродился.

Нервные окончания вибрируют. Мысли носятся по мозгам, будто наглотались энергетика. Легкая дрожь по телу — остатки жара. Изнутри же распирает духовное тепло. Это от Фиалки. И запах на коже тоже ее.

Мать вашу… Веки отказываются смыкаться.

Осторожно убираю руку с талии Лии и, тихо двигаясь, скатываюсь к краю кровати. Только сажусь, она подхватывается.

— Куда ты? — голос приглушенный, но на сонный не похож.

Значит, тоже проблемы.

— Подышу воздухом, — информирую, натягивая спортивные штаны и олимпийку.

— А с тобой можно? — спрашивает Шмидт неожиданно, когда я уже подбираю сигареты и направляюсь к двери.

— Ответ очевиден, — бросаю я ей.

Она без лишних слов соскальзывает с кровати и бежит в гардеробную. Пары минут не проходит, как возвращается. В одном из моих самых теплых костюмов.

Спустившись вниз, накидываем еще и куртки.

Дик с Чарли подлетают к двери. Так что берем их с собой. Сорвавшись с террасы, они уносятся в сторону деревьев. Нам со Шмидт не остается ничего другого, как пойти в ту же сторону.

Шагаем в молчании.

Под ногами похрустывает гравий, но в ушах звенит тишина. Разбавляет ее скорее наше дыхание, нежели звуки ночного леса.

Изо рта валит пар. Насыщенный и густой. Он сливается в одно облако с паром Лии и исчезает.

— Помню, как мы ходили здесь, когда еще были на ножах… — выдает вдруг с улыбкой.

— А сейчас? — заостряю на ней внимание. — Не на ножах больше?

Лия смотрит на меня. Не отвечает.

Но тут и не надо. Все понятно по взгляду.

Немного прищуренные глаза, в которых отражается мягкий свет фонаря с террасы. Теплая тень улыбки. Спокойствие, которое она, черт возьми, никогда не позволяла себе рядом со мной.

Ну и все. Финиш.

Я из этих глаз больше не выберусь.

Наглухо закрываю губами фильтр сигареты. Подкуриваю и затягиваюсь.

Фиалка тем временем замедляется, как будто что-то обдумывает.

— Ты изменился, — произносит, будто впервые до конца осознавая это.

— В какую сторону?

— В мою, — усмехается.

Я бросаю на нее быстрый взгляд.

В ее голосе нет сарказма, нет яда. Только факт.

Какой-то чертовски бескомпромиссный и естественный.

Дик с Чарли носятся по округе, разгоняя темноту. Снова и снова подбегают к нам. Тяжело дыша, облизывают нам руки. И, виляя хвостами, с лаем улетают обратно.

Я смотрю на Лию, выдыхая дым.

— В твою, значит? — протягиваю, сдвигая брови. — Интересно.

Лия наклоняет голову, чуть сощурившись.

— И что интересного?

— То, что ты говоришь это сейчас, как само собой разумеющееся. Будто и не было ничего — ни войны, ни боли.

Она молчит.

Я опускаю взгляд на ее пальцы — голые, слегка подрагивающие, едва выглядывающие из-под длинных рукавов.

Хватаю без предупреждения. Крепко сжимаю, когда она по инерции пытается выдернуть.

— Не бойся теперь, — говорю глухо, сжимая ее ладонь в своей. — Обратного пути ведь нет, правда? Только вперед.

Она не сопротивляется всерьез, просто проверяет: насколько плотно держит капкан.

Намертво.

Чувствую, как ее пальцы слегка подрагивают в моей ладони. Тонкие и нежные. Но не слабые.

Лия поднимает взгляд, вглядывается в меня сквозь темноту.

— Вперед, — выдыхает, наконец.

И только после этого выдыхаю я, ощущая, как она сжимает мои пальцы в ответ.

Переплетаемся. Крепко-накрепко.

И идем. Просто шагаем. Прогуливаемся, мать вашу. Шок.

— Я танцевать хочу, Дим…

Внутри все сжимается.

Не только потому, что тут же начинаю параноить: что за танцы у нее на уме? Но и потому, что она едва ли не впервые делится со мной своими желаниями.

Выжидаю, опасаясь спугнуть. За грудиной все так и дрожит.

Фиалка закидывает голову, смотрит на небо. Глаза светятся, будто в них отражаются звезды.

— Я согласилась сняться в клипе.

Внутри меня становится холодно, будто ледяной воды хлебнул.

— В каком клипе? — толкаю, стараясь не выдать тон, с которым хотелось бы задать этот вопрос.

— Есть одна группа… Достаточно популярная. Нужен танец в моем стиле, но не прям стрип-пластика. Что-то художественное.

Внутри меня уже не просто холодно. Внутри пиздец как некомфортно.

Но я понимаю, что запретами оттолкну Шмидт.

Не могу этого допустить.

Мне, блядь, по вкусу ее доверие. Я его сотню лет ждал.

— Ты уверена, что хочешь именно этого? — хриплю сдержанно, нетерпеливо перебирая хрупкие пальцы.

— Да, — отвечает без колебаний. — И знаешь… В будущем я вообще свою танцевальную студию хочу.

Смотрю на нее. Взвешиваю. Это не то, на что я рассчитывал.

Но…

В танцах ведь вся Лия.

— Могу помочь, — предлагаю без давления.

Она вскидывает взгляд. Не отвечает. Но по глазам вижу — к сведению принимает.

И вдруг, выдернув руку, резко отбегает. Сердце делает кульбит, прежде чем Ли оборачивается, подхватывает незнакомую мне мелодию и… начинает танцевать.

Без постановки. Без рамок. Без оглядки.

Застываю как вкопанный. Такую Лию я еще не видел.

Настоящая. Живая. Открытая.

Не для сцены. Не для денег. Не для чужих взглядов.

Для себя. Чистое удовольствие.

Плывет в потоке, захваченная ритмом, движением, самой ночью… И теряется в песне, которую сама же со смехом поет. А я — в ней.

Я, сука, в ней.

Взвинченная этим танцем псарня лает и на виражах подпрыгивает.

Я просто наблюдаю, стараясь не выдать того, как гремит за ребрами. Пока Лия не делает шаг ко мне и не хватает за руку.

— Дим… Давай со мной…

А я не могу. Не сейчас. Настолько расшатан, что земля уходит из-под ног.

Фиалка продолжает хохотать, но в глазах появляется волнение.

Сжимаю ее руками, притягиваю к себе и с вымученной улыбкой целую в смеющийся рот.

Она на секунду замирает, словно прислушиваясь к тому, что я пытаюсь передать этим поцелуем.

А после как будто растворяется.

Нахожу ее ладонь, веду вверх, застываю на мгновение и с влажным выдохом отправляю во вращение.

Дальше не иду.

Лия кружится, волосы разлетаются, ночной воздух подхватывает ее смех. Я держу за руку, позволяя еще раз провернуться, и отпускаю. Она делает шаг вперед, пытаясь уловить какой-то ритм. Я качаю головой.

— Не сегодня, ведьма… — глухо выдаю, пряча дыхание в воротнике.

Фиалка останавливается. Но продолжает улыбается.

— Ладно… Тогда завтра.

И я, мать вашу, не могу сказать «нет».