Тебя одну

19

Чертов, чертов сплав… Где обещанное милосердие?!

© Дмитрий Фильфиневич

Предохранители сняты. Все взгляды в упор.

— Ты сейчас серьезно?

Вопрос короткий, но подан порциями. С паузами, которые ярче любых слов палят истину: Шмидт, как и я, пытается цепляться за ускользающий воздух.

— На сто процентов, — обрубаю, натягивая голос до вершины цинизма. — Если не согласна, можешь, блядь, собирать вещи.

С-с-сука… Нахрена это вбросил?!

Разрываясь между порывами сорваться на нее и порывами сорваться с нее, понимаю ведь, что скорее сторчусь, чем гордо уйду в закат.

Пробовал. Провалился.

— А дальше что? — прикидывает ведьма вслух. — Дети, Белла, Ясмин, Елизар… С ними что?

Блядь… Последнее, о чем хочу думать я.

— Тебе решать, — бросаю резко, подчеркивая, что в данный момент все зависит исключительно от ее поведения.

Тогда Фиалка решает давить на мои внутренние, сука, качества.

— Где твои принципы?

— Там же, где твои обещания. Разлетелись к хуям.

— Совести тоже нет?

Толкаю в пространство хриплый смешок, мол: «Остались сомнения?». Всегда ведь крыла, как последнюю сволочь.

— Когда корабль тонет, Шмидт, совесть, как крыса, первой дает по тапкам, — объясняю почти на пальцах.

Ведьма урок не усваивает.

— Как же я тебя ненавижу! — снова уходит в эмоции. — Ты мне жизнь сломал! Семь раз! Из-за твоих амбиций я хрипела на плахе! Я горела заживо! Я захлебывалась ледяной водой!

Я, я, я… Как заебал этот гимн эгоизма.

Уродов цирк. И, как обычно, урод в нем только я.

Черт знает, за каким хером все это терплю.

— Как обо мне — так священные ужасы ором, а как о себе — молчание ягнят, — прогибаю натужно, но на сарказме. — Скромняга. Прям пример для подражания.

Мощно укомплектованная и до отказа заряженная Шмидт спуску не дает.

— Если ты про НКВД, знай — мне стыдиться нечего! Я ни о чем не жалею! Вернулась бы назад — поступила бы так же!

Каждое слово — тот же выстрел. Из гаубицы.

Грохочет громко. Летит со свистом. Бьет наповал.

Но я, мать вашу, стою ровно.

И не потому что герой. Просто привык к боли.

Мог бы напомнить, что без этого долбаного доноса наша дочь, возможно, была бы жива. Но я же не совсем тварь. Да и в принципе не в том настроении, чтобы снова лупиться лбом в железобетон.

— Да, я понял, ты, блядь, себе не изменяешь. Упертая, как баран на мосту, — толкаю с тем же скучающим равнодушием, будто и слушать ее влом. В следующий момент резко понижаю голос до рыка: — А теперь закрой рот и иди сюда, — выданные вибрации отбиваются не только от стен, но и от ее обнаженного тела. С дрожью. — Я рассчитываю на покорность. Иначе, клянусь, вышвырну тебя к ебаной матери вместе с твоими воспоминаниями, — глухо предупреждаю, глядя на то, как Фиалка с тем же вызовом, но подступает ближе. — Давай, Богиня, down.

Что дальше? Предугадать невозможно.

Секунда, две, три, четыре, пять, шесть… И Шмидт медленно оседает вниз.

И да простят меня все боги мира, но я ликую при виде ее коленопреклоненной. Эта сцена стоит всех, мать вашу, скитаний по гребаной вечности. За нее я самолично голову положу.

— Ха-хр-р-р… — не отдавая отчета своим действиям, хрипло прочищаю глотку.

Еще мгновение назад думал, что нагота ведьмы приелась, но стоит акцентам сместиться, и я снова хапаю ахуй.

Глаза — зовущие, губы — манящие, линия плеч — чувственная, ключицы — изящные, кожа — нежная, торчащие вишни сосков — дрожащие.

Она не красива. Она катастрофична.

Как чертов метеорит, взрывает все и сразу.

А у меня ни брони, ни отступных. Только я, она и ебаное ощущение, что за это действо кто-то очень тупой отдаст душу.

Все планеты в сходку идут. Конец Вселенной дышит в спину.

Свисающий, как утяжеленный боевой молот, полуэрогированный член уверенно набирает вес и выстраивает курс на подъем. Мощь такая, что кажется, выбьет, на хрен, из бытия. Тянет люто. Душу стон, как сраный баг — до треска в челюсти.

Уф, че за номер? Картина маслом, бля.

Ошарашенная зрелищем ведьма непривычно мила в своей растерянности.

Жгучая, как удар стальной бритвы, резь по горлу. И по венам уже хлещет яд зашкварной ревности.

— Хватит колотить схемы, Шмидт. Цирк закрылся, — давлю, зло перетирая зубами. Приземлившаяся на ее голову пятерня без церемоний толкает к паху. — Показывай, как тебя, блядь, выдрессировали. Пора отрабатывать.

Хуй знает, на самом деле, на что я рассчитываю... Транзитом тело Фиалки проехать? В нашей жизни, конечно, немало паранормальной дичи, но без физического контакта кого бы то ни было выебать — из разряда фантастики, с которой не справится даже Марвел. А как этот физический выдержать, если у меня только от соприкосновения члена с лицом ведьмы падают шторы? А уж когда она ловит дубину рукой… Едва не откусив себе язык, будто поймав отдачу, отстреливаю тазом назад. Полностью отстраниться возможности нет — Шмидт с коварной улыбочкой удерживает важнейшую часть моего тела.

Снизу вверх смотрит, а накрывает демоница взглядом, словно огненная волна поднялась из пекла. Окутывает, сковывает, замыкает в коконе жара.

— Цирк, может, и закрылся, а клоун в роли главного гондона остался, — решетит Фиалка с издевкой.

И тут же, глядя мне в лицо, запускает преступную дрочку. Выверенно, методично, с дьявольской сноровкой, будто намерена высечь из моей плоти искры.

Мозг заблокирован. Хребет обесточен.

Ноги подкашиваются. Сука, не рухнуть бы на ровном месте.

Все тело в состоянии лютого накала. Мышцы на грани разрыва. Перед чертовым взором мерцают слепящие, как блики от сварки, вспышки. Из сдавленной глотки толкается рваный хрип.

— Уже трясешься, Люцифер? — шепчет гадина, курнув запах моей крови.

Прожигая ситуацию, бешусь, потому как все это уже слабо походит на черный оброк.

Чистый рэкет.

Пальцы ведьмы выкручивают из моего члена арматурину. Двигаются с таким, блядь, остервенением, что меня кидает из края в край — тормознуть замес или, мать ее, разогнать до предела.

Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы… Блядь. Это не хохма. Это наша галлюциногенная реальность.

Стиснув зубы, яростно сгребаю волосы Фиалки в кулак. Натягиваю так, что магнетические глаза мокнут. Но даже эта влага не гасит разряды внутреннего электричества, которое тотчас прошивает нас двоих.

— Просто забыл, какая ты притрушенная, — шиплю сквозь зубы.

— Значит, выдержишь? — усмехнувшись, дразняще скользит по убийственно-соблазнительным губам языком.

Ответа нет. Мой мозг сгорает на хрен.

Стягиваю волосы Шмидт в хвост и тяну ее вниз, толкая эти чертовы губы к своим яйцам.

— Лижи, — командую коротко и жестко.

Фиалка — не цветок. Сейчас официально: она, блядь, хищник.

Улыбнувшись шире, подмигивает, стерва.

И…

Вытянув свой змеиный язычок, со вкусом выписывает на моей мошонке сатанинские узоры. В какой-то момент бьет… Явно с какой-то техникой, двигаясь, сука, как чертова кисточка. Потом снова скользит. Расчетливо пробирается к самому центру моей гребаной вселенной.

Страстная. Нежная. Ядовитая. Охуенно опасная.

Ни на какой акт подчинения эта шизанутая сцена не тянет. Это, мать вашу, охота.

Сука, чем я думал? Фиалка всегда несла вечное проклятие.

Вот и сейчас, вопреки горящей между нами ненависти, работает на полную ставку. Не прекращает ведь дрочить базуку. Мои чертовы яйца поджимаются, пресс одуряюще сокращается, паховую зону простреливает током, из налитой пульсирующей кровью шляпы выступает предэякулят.

Мать вашу… Рельсы… Шпалы… Ш-шпалы…

Если не оставлю это, моя трещащая по швам реальность точно разлетится на части.

В животной вспышке усиливаю хватку на волосах ведьмы. Резко тяну назад, заставляя откинуть голову. Без каких-либо церемоний на полном выдохе загоняю дубину ей в рот.

Глубже, чем следовало бы, да.

На хрен баловство.

Это не просьба. Это уже позиция.

Когда головка ударяется в заднюю стенку горла, из глаз Шмидт выливается горячая влага.

Честно? Это не слезы. Это кислота, что разъедает мое желание быть сильным. Но я не имею права включать заднюю. Иначе Фиалка меня сожрет.

Поддав тазом назад, задаю бешеный ритм.

Вперед-назад. Вперед-назад. Вперед-назад.

Никакой, блядь, пощады.

Она давится, захлебывается, бьется в конвульсиях… Мощные вибрации проходят не только по внешней оболочке тела, но и внутри нее. Она рвется. Распадается.

Смотрю на распухшие и мокрые от слюны губы, едва не теряю остатки контроля.

— Прости, великая… — шепчу, разбудив самого опасного из своих демонов.

Того, который готов валятся у ее ног.

Сомкнув веки, свиваю ее волосы в тугой канат. Второй рукой сжимаю напряженную шею. Задевая пальцами челюсть, оттягиваю ее вниз. Действую так, словно она реально станок, нуждающийся в настройке на определенный процесс.

— Дыши. Носом, — рублю тяжело и отрывисто, почти не слыша собственного голоса за оглушительной бомбежкой в голове. — Не. Зажимай. Горло.

Она пытается. Пошла на контакт.

Слышу, как воздух с дребезжащим шумом входит и выходит из нее. Чувствую, как на ладонь, пах, член, яйца и верхнюю часть бедер летят вязкие жидкости. Из-под приоткрытых век вижу, как расширяется ее грудная клетка. Дрожь, конечно, никуда не уходит — выкручивает Фиалку по-прежнему сильно, вишнями сосков будто кто-то жонглировать пытается. Мокрые ресницы бешено трепещут. Воздух переполняют чавкающие, давящиеся, хриплые и хлипкие звуки.

Только когда пульс Лии, который я непрерывно контролирую, начинает грохотать так, будто сердце вот-вот вырвется наружу, отпускаю ее голову, позволяя жадно втянуть воздух. Она практически падает, в последний момент упираясь руками в пол.

Дезориентированная. Трясущаяся. Уязвимая.

И я, блядь… Стою, сука, словно только что вернулся с поля боя. Со шпаги течет, и я уверен, что не все эти жидкости принадлежат ведьме.

Лучше бы Шмидт не смотреть на меня. Но она вскидывает голову и смотрит.

Ее взгляд — не обвинение. Сразу — смертельный приговор.

Без судьи. Без адвоката. Без права на апелляцию.

И я без колебаний подмахиваю, принимая свой крест — ухмыляюсь.

Фиалка подпрыгивает и набрасывается. В ярости лупит меня ладонями. Лупит с такой силой, что, кажется, тонкие руки снимет с петель. Если этого не случится, то трещины в костях еще более вероятны.

Я и без того, будто прогретым маслом, гневом пропитан. Бессильным гневом тяжелого осознания: что бы я ни делал, мне и так не стать для нее героем. Не завоевать даже уважения. Естественно, что это доводит до безумия. До белого шума в башке. До воя за грудиной. До, сука, яростной ломки в руках, которые хочется пустить в ход, положив на последствия.

Ржавеют и отлетают важнейшие детали внутренних механизмов.

И я ухожу все дальше от гарнизона лучших.

— Мясник! Дьявол! Зверь! Вурдалак!

Не дав ведьме раскатать весь словарик, а самое главное — навредить себе физически, стискиваю ладонью ее шею. Дергаю вверх, практически оторвав от пола, и рывком запечатываю кричащий рот.

Этот поцелуй — наша последняя молитва. Молитва без исповеди.

Влажная. Горькая. Хищная. Жадная. Пылкая. Раздирающая. Отчаянная.

От нее шатает. И не только меня. Лия тоже перебирает носочками — взад-вперед.

Чертов, чертов сплав…

Иудаизм? Христианство? Мусульманство? Где обещанное милосердие?!

Стрижет как бритва. Нервы в расход косяками.

Вжимаю Шмидт в себя с такой силой, будто пытаюсь раздавить весь гребаный хаос.

Ее рот, ее вкус, ее пламя, какая-никакая отзывчивость — все это так прет. Дико-дико, сжигая дотла.

Отпускаю, чтобы растянуть адов финал.

— Теперь тебе понятна твоя роль? — сиплю, не узнавая собственного голоса. Настолько скрежещущего и рваного, будто легкие мигрировали куда-то за спину. — Или повторить урок?

— Понятна, — выплевывает Шмидт с ненавистью, которая, будь я проклят, сейчас кажется фальшивой, как маска, которая не способна скрывать настоящие эмоции.

Что же это?

Блядь… Лучше мне не видеть. Не зацикливаться.

Потерявшись в убогих догадках, отворачиваюсь и волочу себя к сигаретам.

Харе уж жрать стекло. Харе.

Подкурив чертову дурь[1], валюсь в кресло. Откидываюсь, будто на троне. На самом же деле больше не доверяю своим ногам.

На второй затяжке лениво подзываю Фиалку.

— Соси как положено, — советую глухо, выдыхая попутно дым. Рукой, между пальцев которой тлеет сигарета, небрежно указываю на место между широко разведенных ног. — Если, конечно, не хочешь ради пары секунд клоунады навсегда лишиться свободы действий.

Предугадать, о чем думает Шмидт — нереально. Уверен, что все не так просто. Но она, блядь, шагает в треугольник между моих ног, опускается на колени. Не успеваю пару раз шлепнуть ей по губам, покорно открывает рот и втягивает меня в свое тепло.

Мать вашу… Р-р-рельсы… Ш-ш-шпалы…

Ощущение, что я падаю вниз головой. Простофиля, бля. Как лететь, когда ушел в штопор[2]? Мы же в курсе, что из такого положения не выведет даже профи. А я еще на скорости, от которой кровь разрывает вены. А так как больше всего ее сейчас в члене… Блядь… Блядь… Блядь… Уношусь в астрал.

Вздох. Хрип. Стон. Жизнь, сука, на изломе.

Благо ведьма на моих реакциях внимания не заостряет. Занимается делом — дрочит дубину, насасывает шляпу, лижет яйца. Каждое действие — детонатор. Запускает мой пульс в аномальном режиме. Сердце, мать вашу, уже горит, как та самая Троя под ахейцами. Чепухень. Назовем это конным спортом. Типа все под контролем.

Кинув сигарету между губ, безрассудно мну ладонями божественные сиськи демоницы. Эти самые руки перебивает даже не током… Ломка такая, будто меня прогнали через тысячный строй с палками.

Нервные клетки пачками мрут.

Мрут, блядь… Мрут.

И похрен.

Я тону в омуте черной похоти.

Сигарета кочует туда-сюда — то между пальцев торчит, то снова зажата зубами — затягиваюсь же периодами. Несколько раз кряду заставляю Фиалку оторваться от члена, чтобы завладеть горячими и жесткими от общего накала бутонами сосков орально. Она, бля, терпеть не может, когда их трогаю. Всегда мычит, повизгивает и дергается, пытаясь увернуться. Удерживаю, пока давление не шкалит.

Раньше и подумать не мог, что у человеческого тела может быть настолько ярко выраженный вкус. Нектар Фиалки переплюнет самое элитное пойло: насыщая, кидает градус в каждую клетку. Обещает внеорбитный жир[3], а на деле едва ли не сразу с ног рубит. Не успев толком накачаться, сдыхаю от похмелья. Употребление — прямой билет в небытие. Наверное, я аллергик. Но отказаться сил нет.

На подъеме, когда мои троящиеся от всей этой браги глаза встречаются с горящими завораживающим огнем углями ведьмы, неизбежно беру в захват и ее рот. Конкретно с ней не страшно, когда губы после члена — разбухшие, красные, мокрые. Есть в этом особое удовольствие: моя ведь дровина терзает этот рот, утверждая свою неистовую, пускай и навязанную, власть.

Пока целую, добираюсь лапой до попки Шмидт. Похуй, что согнуться над ней приходится в три погибели — цель явно оправдывает усилия. С кайфом сжимаю упругую ягодицу, скольжу пальцами в расщелину и вдавливаю средний в жаркую воронку ануса.

Сука, оторвавшись всего на секунду, с хрипом смачиваю тот самый палец слюной.

Зрительный контакт в этот момент — лобовое столкновение. Удар настолько мощный, что разрушений особо не чувствуешь. Две груды просто сливаются в одно одичавшее существо.

Вновь захватив рот ведьмы, впиваюсь так жадно, словно надеюсь найти внутри нее новую цивилизацию. Пока идут раскопки, размазываю по стенкам свое взбесившееся, как древний вирус, желание. В остальном все тот же путь — спина, попка, анус — только на этот раз заталкиваю скользкий палец глубже, чем на длину первой фаланги.

Еще немного. Еще чуть-чуть. Подцепляю задницу Богини на крюк.

Она, как ни странно, ведет себя достаточно покорно. Рвано качая бедрами, ритмично двигается вверх-вниз. С надрывом дрожит и вспахивает мой рот горячими и острыми, будто перцовый газ, выдохами.

Меня, сука, такое вожделение охватывает, что вся туша ноющей болью отзывается. Но жестче всего, конечно, живот и член прошивает. Там, блядь, по нервным окончаниям хуярит разрывными. Кончаюсь. Охота уже не просто стонать, а выть как подстреленный зверь.

Задохнувшись, резко оставляю Шмидт в покое.

Откидываясь на спинку кресла, в надежде хоть никотином расширить опутанный стальными канатами грудак, с силой тяну из фильтра дым.

Делаю вид, что не упаленный.

Блядь…

А она-то наблюдает. Смотрит со своими лешими и водяными в самую душу, фиксируя заодно и то, как осыпается на пол чертов пепел, как перебивает спазмами мышцы, как взбугривается мурашками кожа.

Сука, не сказать, конечно, что она выглядит довольной. Но и злющей ее не назовешь.

Перемирие?

Перемирие — это хуево. Куда хуже сражения. Каждый раз, когда оно случается, я сдаю территории. Может, ныне живущим покажется странным, но я привык завоевывать, а не договоры подмахивать. Как бы сказать, я немного выше этого. Доверяю поверженным, а не тем, кто с подвохом протягивает руку для соглашения. Собственно, то, что получается из обмена условиями со Шмидт, укрепляет мои убеждения.

— Продолжай, — хриплю, призывно выпрямляя прилипшую к животу сваю. Знаю, что ни хрена не готов. Наваленный в хламину. Но как еще избавиться от пристального внимания ведьмы? — Поглубже насадись, — добавляю, глядя на то, как она склоняется к аппарату.

Мать вашу… Дрожит земля.

Вишневые губы медленно растягиваются на моем члене, но до основания Фиалка так и не доходит.

Как тут сдержаться? Пятерня сама ложится ей на голову.

С ебучим стоном загоняю ведьму дальше, заставляя преодолеть оставшиеся сантиметры. Влетаю в нее так глубоко, что головке становится чудовищно тесно в горле.

Мать вашу, да…

Каясь, в расчете на то, что Лия каким-то долбаным образом не успела ничего понять, поспешно отпускаю ее голову.

Пудрить мозги я дока. Так что, когда девчонка вскидывает возмущенный взгляд, строю равнодушную непричастность.

Шмидт же, вместо предполагаемых жалоб, совершает свой ход. Залив мой пах слюной, самостоятельно до предела нанизывается.

Мать вашу… По раздутым венам молнии свистят. Пористую ткань расшвыривает микровзрывами. Ловлю такой звезданутый трип, что на миг кажется — вырублюсь.

— Бля-дь… С-с-сука… — сдавленными матами разгоняю тупые стоны.

Справиться с готовым сорваться в финальную агонию телом в разы сложнее. Мышцы, как те самые рельсы, сводит и разводит горячими судорогами. Все во мне буквально кричит: вот-вот выйду в открытый космос.

А тут еще ведьма, будто догнав, что я на грани, принимается чересчур сильно усердствовать. Выкручивая замасленную дубину ладошкой, подкладывает под шляпу язык — эта намеренная демонстрация убивает меня в ноль.

Сглотнув, заставляю себя закрыть глаза и натужно продышаться.

Но уже через секунду штурм становится настолько агрессивным, что отсутствие света перестает спасать. Вычерчивая замысловатые узоры язычком, Фиалка затягивает губы плотнее. Заигрываясь в вакуум, ритмично подтягивает ладонь вверх, выдавливая из меня остатки самообладания.

Ой, нах… Взрыв башки, нах.

Два предусмотрительных слива перед ужином кажутся такими далекими, будто вечность прошла.

Пропадаю, нах.

Как заклинивший в режиме вибро китайфон, срываясь на свирепые стоны, содрогаюсь всем телом.

А Шмидт еще — профессионалка, блядь — продолжает наращивать темп. Берет горлом: не просто глубоко, а с чертовой задержкой в пиковой фазе.

Понятно, на что направлены все эти труды — хочет заставить меня кончить, чтобы дело не дошло до анала.

— Довольно, — высекаю я, грубо выдергивая измочаленную сваю из ее рта. Шмидт не протестует. Задыхаясь, едва не падает на задницу. Притомилась, блядь. Машинально помогаю ей выпрямиться. И тут же, подгоняя в сторону кровати, приказываю: — Раком. Коленями на край матраса. Голову вниз. Задницу вверх.

Пока она шагает в заданном направлении, еще разок затягиваюсь и тушу бычок.

Стараюсь не смотреть на то, как ведьма выполняет команду, хотя удерживать взгляд в рамках безопасной траектории поистине нечеловеческих усилий стоит. Глотая сухую злость, двигаю чуть в сторону, чтобы схватиться за смазку. Уже скручиваю крышку, когда взгляд, мразь, предательски уходит туда, куда нельзя — к раскрытой попке Фиалки.

Колпачок гулко прыгает по полу… Сука, даже не замечаю, как роняю чертов тюбик.

Е-е-ба-ть… Дерево на снос.

Вот хоть убейте меня на месте, совершеннее Шмидт нет. Эта сочная округлость ягодиц, дразнящая точка ануса, охуенно аппетитная пухлая писюха, крошечные складочки... И… Что?! Блядь… Вот это открытие века… Расколот запретный плод… В тонкой щелке виднеются малые половые губки.

Кроме того… В наэлектризованном воздухе витает запах сладкой пизденки.

А это может значить только одно.

«Стой, сука!» — кричу в себя, но организм уже включает обогрев на полную.

Фух, и я, блядь, словно воспламенившееся соломенное пугало: горю, трещу, осыпаюсь.

Ноги, руки — дрожат. Пальцы зудят, будто под ногти загнали иглы. По торсу несется не тряска, а ураган. Ураган Амелия.

Двигаясь, словно в тумане, тянусь, чтобы подтвердить свою догадку.

Мать вашу… Утопаю в горячей влаге.

Шмидт дергается. Пытается уйти от контакта. С резким шлепком приземляю ей на задницу вторую руку. Вроде как тупо удерживаю на месте, но попутно, жестко сминая ягодицу, растягиваю сердцевину.

— Ты, блядь, течешь, — сиплю в обвинительную.

Горло на этих звуках будто унитазным ершиком сношают.

Щелчок. Щелчок. Пульс прорывается сквозь ограничительные барьеры.

Бах. Бах. Бах. Мотор проламывает ребра и накрывается.

И вот он я, почти теряющий сознание от гребаного перегрева, заталкиваю в узкую пизденку Фиалки скрюченный от напряжения палец. Прочувствовав, как она сжимается вокруг, ловлю ебейшую дрожь — видимо, что-то все-таки детонирует. Едва не падаю замертво.

Шмидт, не поднимая головы, шумно вздыхает и отрывисто стонет. Эти звуки отстреливают внутри меня последние тормоза.

Она хочет меня. Она, блядь, все-таки хочет.

Я не имею права позволить себе зайтись, сука, как щенок, в радости. Но в моменте ощущаю, конечно, как раскидывает.

— Ну и че? — рычу, сливая взгляд на тот беспредел, что творит блестящий от дурманящей амброзии палец. — Продолжишь строить из себя ледяную королеву? Или отдашься, сука, без гонора?

Усиливая натиск, толкаюсь в засасывающий жар глубже.

Телом ведьма явно уступает, а вот характером — ни хрена. Стянув в кулаки простынь, упрямо держит оборону, игнорируя все вопросы.

— Говори, — напираю, сгибая внутри нее палец. Пробую протолкнуть второй, но плоть выказывает сопротивление, а я не настолько конченый, чтобы причинять боль. — Пойдешь на уступки — анала сегодня не будет, — давлю сквозь стиснутые зубы, не прекращая движений.

Но… Хуй там.

— Делай, что хочешь, Дима, — рычит, скрипя зубами. — Мне с тобой любая близость — бетонная плита.

Шмидт этой бетонной плиты только боится, а на меня она, после ее слов, уже обрушивается.

Какого дьявола, Фиалка?

Сколько ты будешь рушить мой внутренний ад?!

— Мне с тобой тоже. Черкану номерок на своей. Найдется время — звони.

Я, блядь, подыхаю. Но все равно двигаюсь дальше.

Ведьма же и тут преграды строит.

— О, я надеюсь, у моего оператора с твоим будет дисконнект.

— Не надейся.

Грудь забита под завязку.

Боль, ярость, ревность, похоть, жажда полного контроля над ней, безумная тоска, проклятая обреченность… Куда эта кривая выведет?

Остановиться бы… Но я не могу.

Да, мне важно попасть в тело Фиалки. Во все физические закоулки. Но еще важнее, чтобы она впустила туда, где никому места нет — в свою пропащую душу.

Именно поэтому я отметаю анал. Он у нас будет. Но не сегодня.

Разворачиваю ведьму лицом.

Мать вашу… Зачем?!

Ну да, эта чертова сука — как атомная бомба. Грозит теплом, а приносит ядерную зиму. Но я все равно, как последний идиот, лезу в самый эпицентр и накрываю, чтобы загрузить весь радиационный фон в себя одного. Под завязку.

— Люцифер… — пытается остановить полными ужаса интонациями.

— Мое ты исчадье, — парирую я. — Твои черти перешли черту.

Глядя в расширенные кратеры глаз, пробираюсь пальцами ко входу, через который сегодня планирую брать эту крепость. На фоне всей суматохи, когда мое сознание то включалось, то отключалось, считаю нужным убедиться, что мне, блядь, не показалось.

Все в порядке.

Мокрая. Горячая. Скользкая.

И тут мои мысли, еще секунду назад рвущиеся на части, внезапно стихают.

Это для меня.

С-с-сука…

Остальное не имеет значения.

Сжав в ладони пылающую дубину, настраиваюсь. В первую очередь морально, потом физически. Не успеваю прицелиться, Лия дергается, словно ее шибануло осознанием, и начинает уползать, не останавливаясь даже перед тем, что этим насильным движением сдирает с нас кожу.

— Куда ты, блядь, собралась? — рычу я.

Она не отвечает, только дрожит, будто от того самого мороза. Но я не собираюсь отступать.

Сколько можно?

Шмидт сопротивляется куда яростнее, чем я ожидал. Когда ловлю ее у левого борта кровати, хлещет меня руками, но моя хватка — железо. Вдавливаю в матрас, заставляя смириться.

— Хочешь по-хорошему? — говорю прямо в лицо, не оставляя пространства для маневра. — Или по-плохому? Ты же знаешь, я могу и так, и так.

Ее взгляд — смесь ненависти и паники. Типа не в деле. Договор — ложь от начала до конца.

— Мне все равно, сказала же. Ничего не изменится, — чеканит повышенным тоном.

Под этой чеканкой, сука, мое сердце проходит перековку.

Как это не изменится? Я же на грани. Намерен взять все, что недобрал. И даже то, что она, блядь, отдавать не хочет — вырву.

— Хватит лаять, Будулай, — толкаю сердито, перегибая на эмоциях, как это часто бывает, со своей тупорылой иронией. Сколько еще бороться с этой гордыней? Мне, блядь, жизней не хватит. Поймав жгучий взгляд Фиалки, вдруг совсем другим тоном добавляю: — Переболей со мной.

Знаю, что именно намек на уязвимость может взорвать ее сильнее, чем что-либо, но, мать вашу, разве не это распаляет наш вечный огонь?

— Нет… — мотает головой. — Я тебя не вынесу… — заявляет с той самой злостью, что пахнет керосином.

— Я вынесу, — уверяю твердо. Раскрывая ее бедра, пристраиваю член. — И себя. И тебя.

Движения Лии становятся отчаянными, дыхание — рваным и надсадным, буквально пронизанным страданиями.

Вжимая сильнее, вновь парализую сопротивление.

Балансируем на самом краю кровати. Одна моя нога волочится по полу. Неудобно, но народная мудрость гласит: «Еби, где поймал, а то упустишь». В ней сейчас весь мой план. Простой и рабочий, как совет от старого деда, которым когда-то сам был.

Вкуривая, пристраиваюсь и с оттяжкой забивая болт. Настойчиво. До конца.

С-с-сука…

Зачем мне земля пухом, если я, не озадачиваясь тем, чем оплачен проезд, с двумя пересадками достигаю рая.

[1] Здесь: речь об обычных сигаретах.

[2] Штопор — термин из авиации, означающий резкое и неконтролируемое падение самолета с вращением вокруг своей оси, при котором нос машины уходит вниз, стремительно приближаясь к земле.

[3] Здесь: жир (мол. сленг) — кайф, максимальное удовольствие.