Тебя одну

30

Только ты знаешь, чего стоишь.

© Амелия Шмидт

«Это не сложнее танца», — убеждаю себя, застывая на мгновение у входа.

По сути, та же игра.

Раз, два, три… Глубокий вдох, и я на сцене.

Это ведь что угодно, но не зал для торжества. Это арена. Это полигон. Это квинтэссенция власти.

Декорации выстроены таким образом, что дураку понятно, где можно только стоять и улыбаться, где дозволено вступить в беседу, а где — сорваться в столь же формальный танец.

Даже накрытые белоснежными скатертями огромные столы больше напоминают ритуальные алтари, нежели место гостеприимного угощения.

Свет мягкий, но холодный.

Музыка не играет, а будто колышется, растекаясь по воздуху.

У каждого здесь своя роль. Фигуры расставлены. И ходить полагается только в рамках намеченных линий, по своим клеткам, не нарушая чужого пространства. В пределах своего статуса.

И вот он — центр тяжести.

Фильфиневичи.

Спокойный, но пригруженный весом прожитых лет и взятой за них ответственности Эдуард Дмитриевич и надменная статуя, оказывающая всем честь своим присутствием, Катерина Ивановна.

А рядом с ними тот, ради кого на этом гребаном торжестве появилась я — чистый, как нетронутый лист, Елизар. Зная мальчишку около месяца, подозреваю, что лист этот тоже из металла. Но все же… Я та самая волчица, которая не позволит оставить на нем ни царапины.

Зачем теперь таскать его по этим сборищам?! Что еще за дань приличиям?! Чертова показуха!

К счастью для многих, первым мой разъяренный взгляд перехватывает Дима. Я цепляюсь за него, как за нечто непредусмотренное, но неизбежное. Меняющее мой настрой на сто восемьдесят градусов. Просто… мы — ось друг для друга.

Между нами секунда, и я способна без разрушений перевести дыхание.

— Привет, — здороваясь в первую очередь с ним и с Елизаром, расплываюсь в бодрой улыбке.

Наклонившись, целую сначала парнишку, а затем, потянувшись вверх, Диму. Уже пристроившись между братьями, встречаюсь взглядом с Катериной Ивановной.

На мне стильный брючный костюм — просто не придраться! Укладка из салона. Плюс профессиональный макияж за двести баксов.

Но эта чваня, разбирая меня по деталям, находит несовершенства. Пусть и не говорит о них вслух, достаточно того, как подсвечивает взглядом.

— Добрый вечер, — здороваюсь сдержанно.

— Добрый вечер, Амелия, — тепло отзывается Эдуард Дмитриевич.

Катерина Ивановна медлит, будто прикидывая, стоит ли тратить на меня свой драгоценный ресурс.

— Я думала, это семейное торжество, — роняет словно невзначай, приподнимая уголки губ в уничижительной улыбочке.

Не на ту напала, стерва.

В драматическом жесте прикладываю ладонь к груди.

Дима предпринимает несколько вежливых попыток увести меня в сторону, но я не поддаюсь.

— Ой, как же неловко должно было быть… — вытягиваю, глядя на чваню с ответной гримасой улыбки. После трагического вздоха милостиво обращаю ее внимание на очевидные вещи: — Откройте глаза пошире, мадам, вокруг сотни людей, — еще раз вздыхаю. И без спешки заканчиваю: — Хотя, боюсь, вам и очки не помогут — кроме себя все равно никого не заметите.

Катерина Ивановна прищуривается, но в целом сохраняет аристократическую невозмутимость, все еще рассчитывая разбить меня, не запачкав ручек.

— Что за специалист работал над твоим лицом, дорогая? Напомни мне после праздника дать тебе контакты проверенных мастеров.

Я наклоняюсь, якобы затем, чтобы изучить ее.

По итогу морщусь.

— Боже упаси. У меня нет желания выглядеть как отполированный мрамор.

«Ах ты сучка!» — вот, что читается в глазах чвани.

И я считаю это победой.

Широко улыбаюсь.

Не знаю, сколько бы я себя хвалила… Минутку моей славы прерывает Дима.

Смерив мать предельно жестким взглядом, он высекает:

— Я тебя предупреждал.

И без того бледное лицо Катерины Ивановны становится буквально прозрачным, обнажая вместе с тоненькой сеточкой капилляров эмоции, которые она так тщательно умеет скрывать.

— Дмитрий… — стонет она, дергаясь в сторону старшего сына.

Но тот уже хватает меня за руку и уводит прочь. Тормознуть его нет возможности. Оборачиваясь, машу Елизару, что ехал за нами.

— По-моему, мы нарушили весь протокол… — тарабаню на ходу, едва поспевая за Димой. — Надеюсь, это не протокол безопасности. Никто же не умрет из-за того, что мы сделали неправильный ход и поставили королеве мат? — пытаюсь ко всему еще шутить.

Он не отвечает.

Не останавливается.

Просто шпарит вперед, как будто разрезает собой воздух, а не продирается сквозь толпу.

У меня разрывается сердце.

В чем причина, не знаю. Но чувствую себя ужасно.

Едва не влетаю Диме в спину, когда спадает темп. Он сжимает мою ладонь, будто извиняясь за это, и осторожно подтаскивает меня к столу с закусками.

— Ты же прямо из студии ехала? — выдыхая, делает приглашающий жест.

— Да… Но я не голодна.

Озираюсь, чтобы увидеть останавливающегося рядом Елю. И снова смотрю на Диму. Какое-то время изучаем эмоции друг друга, но не говорим ни слова.

— Ты в порядке? — спрашивает, в конце концов.

Вижу, что еще не остыл.

Желваки ходят. Грудь вздымается. И во взгляде еще присутствует резкость.

— Да, конечно, — заверяю торопливо. — Прости, что защищала себя, — выдавливаю, буквально перешагивая через себя. — Это по привычке. Я постараюсь себя контролировать. Во всяком случае, во время таких мероприятий.

— Ты не обязана сдерживаться, пока она себя так ведет.

Я так растеряна, что могу лишь кивнуть.

Отворачиваясь, улыбаюсь Елизару.

— Ну что, чемпион? Какое топливо выберешь, чтобы подкрепиться?

Мальчишка проницательнее всех взрослых. Подхватывает тему, помогая мне прийти в себя.

— А что интересного там есть?

— Так-так… — выдаю я, разглядывая закуски. — Есть брускетты с лососем и авокадо, канапе с морепродуктами, мини-тосты с крабом и икрой, тарталетки с тунцом… мм-м… что-то неопознанное, но, вероятно, безумно дорогое… и… еще что-то странное в виде ярких сфер…

Елизар на секунду задумывается, но потом уверенно просит мини-тост. Подаю ему на тарелке. И поворачиваюсь, чтобы взять себе пару брускетт, а к ним и шампанского.

Дима делает тот же выбор, что и брат.

Но удивляет не это.

А то, что он подмигивает Еле и бросает ему первую, не вынужденную обстоятельствами, фразу:

— Чемпионам требуется белковое топливо.

Мальчик расплывается в восторженной улыбке.

А я… Со мной столько всего в этот момент происходит… Понять бы, что сильнее… Желание рассмеяться или заплакать?

Молча подкрепляемся, пережевывая не только еду, но и все эти эмоции.

После перекуса уже не разлучаемся. Двигаясь по залу, следуем за Димой.

— А куда мы? — спрашивает Елизар, не сдержав энтузиазма.

— К своим, — отвечает Дима, указывая на точку сбора.

Успев порадоваться тому, как именно он ответил брату, сосредотачиваю взгляд на группе парней, которая, несмотря на шикарные костюмы, выделяется среди этого глянца не меньше, чем мы с Елей.

— Ну, наконец-то… — басит Прокурор, подавая Диме руку.

Полностью расслабляюсь в их компании, когда осознаю, что показного официоза здесь не будет. Все жесты свободные, выражения лиц живые, разговоры веселые.

Как заявляет в какой-то момент Тоха:

— Мы здесь, чтобы брать, а не вымаливать.

Соглашаюсь с ним. Такой подход близок мне. Дима тоже одобряет, не требуя какого-то нездорового поклонения своей семье.

Елизару, на которого все реагируют более чем адекватно, Тохин выпад поясняет Чара:

— Везде носи с собой свои правила, чтобы не жить по чужим.

Парнишка сжимает губы, осмысливая услышанное.

— Типа быть всегда главным? — уточняет в сомнениях.

Тема усмехается, качает головой, но не спешит отвечать.

Я же, наклоняясь ближе, обнимаю парнишку за шею, касаясь подбородком его макушки.

— Типа быть собой.

Елизар задумчиво моргает, пропуская эту фразу через себя.

— Сцену с родителями видел? — встревает Дима, сразу же обращая на себя все внимание. — Мама хотела, чтобы Лия играла по ее правилам. А Лия оставалась собой.

Я резко выпрямляюсь.

— О, нет-нет, — тараторю сбивчиво. — Не думаю, что это удачный пример.

Фильфиневич даже не моргает.

— Удачный, — стоит на своем.

Я замолкаю, уступая, чтобы не спорить.

Боже мой…

Я. Уступаю.

Раньше могла вести себя, как вздумается. Ни страха, ни тормозов не было.

А теперь… Даже не знаю…

Вроде и задаю не самый корректный тон… А с другой стороны, разве хочу я быть тем взрослым, который искажает истины, навязывая ребенку удобные для себя правила? Тем взрослым, который лжет «во благо», когда правда оказывается слишком сложной для объяснений? Тем взрослым, который учит приспосабливаться?

Наклоняясь к Елизару, резюмирую, как есть:

— Дима прав. Мир без конца проверяет нас на прочность. Через других людей. Нужно уметь постоять за себя. Даже если перед тобой твой самый близкий человек, держись своих позиций. Не потому что упрямство и умение пререкаться — добродетели. А потому что только ты сам знаешь, чего ты стоишь. Никому не позволяй себя обесценивать. Ни словами. Ни действиями. Ни ожиданиями, которые люди так любят навешивать на других, — задерживаю дыхание, когда замечаю, что это сделал Еля. Сглатываю. А потом шумно выбиваю: — Ну? Понял меня?

— Понял!

Стукаемся по моей инициативе кулаками, но в моменте у обоих в глазах слезы стоят.

Выпрямляюсь и ловлю на себе Димин взгляд.

Воздух в груди спрессовывается, пока я усилием не заставляю себя выдохнуть.

Зря.

Потому что именно в этот момент Дима кивает.

Четко. Одобрительно. Без слов.

И мне от этого почему-то резко делается горячо.

Благо в этот самый момент стихает музыка, и ведущий призывает нас сосредоточиться на стоящей в центре сцены чете Фильфиневичей. Хватаюсь за игру по протоколу, как за спасательный круг.

— Долгие годы наше предприятие было флагманом мощи, надежности и несокрушимости. Мы создавали канаты, способные выдерживать колоссальные нагрузки, служить опорой для мостов, судов, гигантских сооружений. Мы прошли путь от прочности к легкости, от стабильности к инновациям, от традиции к будущему, — вещает Эдуард Дмитриевич внушительно, уверенно держа внимание огромного зала. — И сегодня мы делаем очередной шаг вперед. Сегодня «ФИЛИНСТАЛЬ» открывает новую главу не только в своей истории, но и в развитии отечественной металлургии. Сегодня мы связываем не просто металл. Мы связываем землю с небом. «ФИЛИНСТАЛЬ» запускает производство канатов для аэрокосмической индустрии. Ультралегкие, сверхпрочные, меганадежные канаты нового поколения будут держать конструкции, подвешенные в невесомости, и станут частью технологий, которые покорят космос, открывая новые горизонты для всего человечества.

Толпа взрывается громом аплодисментов. Я машинально к ним присоединяюсь, оценивая то, как сдержанно принимает эти овации Эдуард Дмитриевич.

Позволив им погреметь, тем же ровным тоном продолжает:

— Мы шли к этому больше пяти лет. Но решающий рывок пришелся на последние полгода. И заслуга в этом — одного человека. Моего сына, — он делает едва заметный поворот головы, задерживая взгляд на Диме. И зал вновь разражается аплодисментами. — Я бы хотел пригласить его на сцену.