Тебя одну

16

Боль — это основа. Основа меня.

© Амелия Шмидт

Справедливость может причинять боль. Истинно так. Осознание того, что свято и верно, не выводит нас из зоны страданий. Это не избавление, а начало огромной работы над собой.

Подогнув ноги, поправляю халат, чтобы прикрыть озябшие ступни. Тянусь к журнальному столику за чашкой, делаю осторожный глоток чая и с чувством горькой досады обнаруживаю: пока я копалась в себе, напиток успел остыть.

Сколько сейчас?

Глянув на часы, подтверждаю то, что уже начинаю догонять интуитивно — перевалило за полночь.

А у меня сна ни в одном глазу. Мозг истязают столь сильные эмоции, что ненароком даже кажется, словно то, что я чувствовала раньше, являлось не стоящей внимания ерундой.

Боль — это основа. Основа меня. За ней волочится побитая гнилью злость. А предшествует всему ревность.

Ох уж эта проклятущая змея!

Чувствую ее непрерывно. Где-то в центре груди. Иногда она холодная и твердая, как камень. Иногда горячая и текучая, как лава. А иногда, как сейчас, раненая, мечущаяся и кричащая, как самая опасная тварь преисподней.

Эта змея нашла внутри меня уютное логово, чтобы расти и обзаводиться потомством, которое она, без сомнения, планирует распустить по всем уголкам моего существа, включая душу.

Она давно со мной. Я не раз проходила эти пытки. Они меня уже ломали.

И вот опять… Я умираю.

А ведь сегодня лишь первая встреча Димы с Беллой. С этого дня они станут регулярными. Я сама поставила их на поток. После рождения ребенка визиты непременно учащаться.

Нуждающийся в тебе беззащитный малыш, крошечная одежка с мягкими складками, уютная колыбель с милыми бортиками, трогательные бутылочки и пустышки, забавные игрушки и сладкий аромат младенчества — все это неизбежно топит даже самое холодное сердце.

Представив это во всех красках, моя змея поднимает такой бунт, что меня едва не разносит вдребезги. Дик и Чарли, будто почувствовав что-то, подползают ближе, лезут в лицо… Смазанно их обнимаю и почти сразу же поднимаюсь. Нет сил сохранять неподвижность, когда внутри бушует такой шквал.

Я же знаю… Я же помню… Могу видеть… Снова и снова… Белла будет кормить малыша при Диме. Он будет брать его на руки. Купать. Переодевать. Играть. Читать ему сказки. Рассказывать все-все, что знает сам.

Все это быстро превратится в зависимость. В любовь, которая мощнее всего на свете. Будучи способной расти еще больше по мере того, как взрослеет ребенок, постепенно она вытеснит все остальные виды привязанности.

Боже! Спаси меня! Дай силы!

Я должна помнить о своих детях! О Ясмин! О себе!

Но как?! Как мне не сойти с ума?!

Змея ревности вцепляется в меня, будто я ее последняя жертва. Овладевает моими чувствами, мыслями… Всем! Она заключает мое нутро в кокон — плотный, удушающий. И начинает безжалостно драть его изнутри, дабы создать себе идеальнейшую среду обитания.

Через три шага я не я. Просто мешок, в который небрежно побросали остатки органов и накинули на позвоночник, чтобы сохранить какое-то подобие формы.

Оказавшись у выхода на террасу, застываю. В попытках удержать хоть какие-то крохи самообладания, обнимаю себя руками. Вглядываюсь в темноту. Собственное отражение на стекле вдруг видится чем-то большим… Посеревшей и опустошенной проекцией меня.

Я ведь не хочу, чтобы подобное случилось в реальности?

Господи…

Вероятно, я все же схожу с ума, ибо вдруг четко слышу голос Ясмин.

«Перестань воевать. Прими все, что есть внутри тебя, не пытаясь с этим бороться. Прими и научись управлять!»

«Принять эту змеищу?»

«Прими, согрей и успокой. Найди контакт и сделай так, чтобы она служила тебе, а не разрушала...»

От полного отлета крыши меня спасает вмешательство из внешнего мира, а точнее — то, чего я до отчаяния сильно ждала на протяжении всего вечера — возвращение Димы.

Входная дверь закрывается с тем самым характерным глухим щелчком, к которому я адаптировалась еще за время работы у Фильфиневичей, но сейчас… Вздрагиваю, осознавая, как губительно все во мне перестраивается в нечто совершенно необузданное.

Вдох-выдох проходит в ускоренном и явно далеком от естественного режиме. Я больше сосредоточена на том, чтобы повернуться и взять в фокус территорию, которую моя змея на пике тревоги внезапно намеревается защищать… От самого хозяина.

Взбаламученную тишину рассекают звуки резких, будто даже порывистых и раздраженных шагов.

Наверное, за время ментальной смерти мое тело напрочь лишилось крови. И вот оно ею вдруг так стремительно наполняется, словно откуда-то извне хлынул безумный поток. По большей части страдает мозг — черепную коробку разбивает дичайшей пульсацией.

Расширившееся от нагрузки сердце принимается колотиться с утроенной силой, но даже в этом одуряющем ритме оно словно бы критически отстает от остальных процессов.

Опускаю руки, чтобы полноценно выпрямиться и тем самым дать кислороду доступ к затрепетавшим, как нечто живое и обособленное, легким. Вспотевшие и подрагивающие ладони сами собой прячутся в грубых складках уже порядком опостылевшего моей чувствительной коже халата.

«Мрачный как сатана», — делаю выводы, едва Фильфиневич появляется в зоне видимости.

С чего бы?..

Пораскинуть бы мозгами, но думать мне некогда. Мыслеобразование — слишком трудоемкая задача, когда я пытаюсь сдерживать сразу столько внутренних реакций.

Тяжелый взгляд Димы, едва скользнув по гостиной, практически сразу же останавливается на мне, и воздух моментально превращается во взрывоопасный газ.

Его глаза, бешеные и требовательные, сначала, как обычно, пригвождают меня к месту. А потом резкими и острыми, будто взмахи лезвия, росчерками проходятся по всему телу.

Мое сердце тормозит. Стоит так долго, что в груди возникает жгучая боль. Наверное, было бы лучше, если бы она стала финальной, потому что, когда запуск мышцы все же происходит, в попытках компенсировать промедление, она принимается так яростно намахивать, что просто невозможно выдерживать без слез.

Да… Мой взгляд увлажняется. А глазные яблоки становятся настолько горячими, что кажется, вот-вот начнут плавиться.

Выдав бесцельную суету в движениях, в итоге все же накладываю на руки арест, скрещивая их на груди.

— Ну?.. Как прошло? — выдаю, задыхаясь.

И… зачем-то улыбаюсь.

Дима так жестко сжимает челюсти, что на лице не только проступают резкие линии черепа, но и залегают тени. Поддев пальцами и высвободив верхние пуговицы рубашки, он словно бы, как и я, пытается помочь себе дышать. Разница лишь в том, что в его на первый взгляд размеренных движениях угадываются сдерживаемая сила и хищная грубость.

Громыхнув по стойке ключами, которые он почему-то забыл оставить в прихожей, Фильфиневич стягивает с полки графин янтарной жидкости, ставит стакан и без какой-либо спешки наливает себе выпить.

Я не хочу повторять вопрос, но… Мои нервы на таком пределе, будто готовятся обрушить всю систему.

— Я спросила, как прошло? — выпаливаю взвинченно.

Дима спокойно глотает свое пойло. И лишь после этого, с совершенно неясным для меня упреком, жестоко отбивает:

— Все, как ты хотела.

Вспышка. В груди. Разрывная.

Но мне мало. Мало боли. Свившаяся в узел змея готовится к атаке.

— Можно подробнее? — нападаю отрывисто, не замечая того, что дав волю рукам, уже прибегаю к излишней артикуляции.

— Мы поужинали, обсудили детали ее беременности и оговорили планы на ближайшие десять недель, — высекает Фильфиневич, уже не скрывая того самого раздражения, которое не предвещает ни черта хорошего.

— А через десять недель что? — лепечу сипло, буквально распадаясь внутри.

— Роды.

Бах. Бах. Где-то там же — в районе сердца.

Перед глазами становится темно.

— И-и… Кто?.. — давлюсь словами. А потом вроде как даже выкрикиваю, невольно повышая голос: — Кто у вас будет?

— Мальчик, — отвечает Дима.

И я… Не справляясь со своими эмоциями, отворачиваюсь. Боль такая сильная, что искажает лицо. Не могу держать чертову маску. Жутко скривившись, плачу — беззвучно и, к счастью, без слез.

Вы знаете, каково это — плакать без слез?! Это ад. Настоящий ад.

Сын, значит. Боже мой, у Димы будет сын!

Я просто… Просто разбиваюсь об эту информацию.

Весь мой мир трескается. По швам, которые я с таким трудом латала, расползается. И пространство вокруг превращается в хаос и бессмысленный шум. Земля ускользает из-под ног, и мне приходится искать опору в виде той самой колонны. Наверное, без нее мне и вовсе не стоит начинать разговоры с Фильфиневичем.

Сын.

Внутри все сжимается в кровавый комок. Снова и снова.

Дима ведь будет любить его больше всего на свете. Больше, чем когда-либо любил меня… Больше, чем вообще способен любить.

Почему я так уверена?! Не знаю! Но эта мысль доводит меня до истерики.

Сколько времени требуется, чтобы пережить ее и суметь обернуться?! Чудится вечность!

Смотрю на Диму и поражаюсь его спокойствию. Он просто глыба. Высечен из камня.

— Ты рад? — спрашиваю не я, а змея.

Мой бы голос дрожал. Ее шипит.

Странно, но взгляд Фильфиневича смягчается. На миг. Всего на миг. Через пару секунд там снова твердь изо льда.

— Не думаю, что ты готова к ответу, — отрезает он глухо. Так же холодно распоряжается: — Иди к себе. Пора спать.

Дернувшись, рассеянно подчиняюсь этому приказу. Но… Проходя мимо, вдруг попадаю в приторную завесу женских духов.

Шок. Ужас. Гневный паралич.

Тяжело сказать, от чего я задыхаюсь… От самого запаха? Или все же от эмоций?

Факт в том, что я спотыкаюсь.

Едва успев схватиться за стойку, озверело набрасываюсь на Фильфиневича:

— Ты не мог бы мыться сразу после того, как возвращаешься от нее?! Вонь невыносимая!

Да, я почти плююсь. Плююсь переполняющим меня ядом.

Дима стискивает челюсти. Так яростно, что напряженные желваки ходят под кожей, словно железные механизмы.

— С чем связана твоя ревность, Лия? — спрашивает без малейшего интереса. Сухо, будто на допросе каком-то. — С тем, что было? Или с тем, что есть?!

— Иди к черту, — рычу я с задушенной злобой, выливая бьющую грудь дрожь в вербальные вибрации. — Я не ревную.

Фильфиневич с непрошибаемой рожей разводит руками, как бы давая понять, что его это в любом случае не особо волнует. А в следующий миг он уже отворачивается, спокойно возвращаясь к своему пойлу.

— Алкаш, — выбиваю я зачем-то.

Будто мне не пофиг, чем он занимается и что с ним происходит.

«Ты не в себе. Иди к себе», — генерирую гениальную мысль.

Поднимаясь наверх, повторяю ее, как догму. Как припев дурацкой песенки, который прицепился и бесит. Бесит. Бесит. Даже забравшись под одеяло, продолжаю ее крутить.

Ты не в себе. Иди к себе.

На-на-на.

Беги к себе. Беги.

Ла. Ла. Ла.

Шум становится вязким и тягучим, как смола. И в какой-то момент мое бьющееся в ледяных конвульсиях тело придавливает к матрасу. Это не сон, но шевелиться я не могу. Постепенно замедляются все внутренние процессы. А следом притупляются и эмоции.

И вот в этой неподвижности, в этой почти полной пустоте, где, кажется, не осталось ничего человеческого, я начинаю собирать себя по кусочкам.

Я сама себе рыцарь, врач, судья и палач.

Я сама себя отвоюю. Сама себя вылечу. Сама отмолю. Сама все прощу.

Потому что если я не смогу, не сможет никто.

Все ключи внутри меня. Внутри каждого из нас.