Тебя одну

32

Эта дорога не имеет конца.

© Амелия Шмидт

1957 г.

Поручение комсомола — всегда большая ответственность, влекущая за собой целую бурю эмоций.

Гордость. Воодушевление. Трепет.

Глубокое чувство принадлежности к великому делу и неудержимое стремление оправдать доверие.

Такие волнения меня одолевали во время первого визита на передовое предприятие. Но сегодня, как ни стыдно признаться, мой комсомольский пыл гаснет под гнетом переживаний другого рода.

Это какое-то помешательство. Знамение. Судьба.

Я выпросила у мамы платье и подкрасила ее тушью ресницы… С утра надеялась, что этот день станет особенным, хотя чем именно — объяснить себе не могла.

Чего я жду? Не понимаю.

— Канат — это не просто металл, — рассказывает бригадир, легко перекрывая своим отменно поставленным голосом ударный стук станков, работу которых слышно даже за пределами цеха. — Это сотни волокон, сплетенных в одно целое. И мы здесь — такие же. У нас нет мелких задач, нет второстепенных людей. Каждый понимает: если ослабнет один — рухнет все. Вот почему мы работаем плечом к плечу. Вот почему каждый здесь знает цену труду.

Я торопливо записываю сказанное в тетрадь и, поднимая голову, в очередной раз осматриваю цех.

И это случается.

Он появляется.

Сердце тут же срывается, ускоряя ритм настолько, словно стремится слиться с гулом работающих станков.

Мамочки…

Я не знаю, что со мной происходит, но в груди разливается немыслимое, сродни жару, тепло. Никогда прежде я не испытывала ничего подобного , а потому вместе с волнением ощущаю смятение и растерянность.

Фигура Дмитрия Эдуардовича — директора «ФИЛИНСТАЛЬ» — выделяется даже среди кипящей работы цеха. В нем нет показного величия, но есть природная, несгибаемая уверенность. Движения точны, взгляд сосредоточен. Кажется, что все вокруг него незримо, но неизменно подчиняется четкому порядку.

Я замираю, забыв про записи, про бригадира, про шум станков. Просто смотрю, вбираю, впитываю… И вдруг осознаю, что настолько захвачена присутствием этого человека, что оторвать взгляд невозможно.

Меня пленит странное, почти противоестественное чувство. Будто все вокруг утрачивает свою значимость, а вся моя жизнь сходится в одной-единственной точке — там, где он.

Дмитрий Эдуардович оборачивается, и наши взгляды встречаются.

Мгновение. Ослепляющий миг откровения, в котором между нами гаснет расстояние.

Внутри меня вспыхивает нечто неведомое, но до боли знакомое. Словно зов из далекого прошлого пробивается сквозь толщу забвения, требуя признания.

Разве такое возможно?

Дмитрий Эдуардович старше меня. Лет на тридцать, не меньше. Серьезный. Основательный. В каждом движении — военная выправка, в чертах лица — печать прожитых лет. Глубокий шрам на виске, не портящий, а словно дополняющий его облик.

Меня охватывает дрожь, когда я ловлю себя на желании подойти ближе. Рассмотреть, узнать, понять, сколько еще шрамов оставила на нем прошедшая война.

Отчего же сердце так пронзительно стучит? Почему мысли путаются, будто в них вплелось что-то чуждое, непостижимое, но удивительно родное?

В направленном на меня взгляде не может быть интереса. Не того, который способна вызвать юная девушка. Он Дмитрию Эдуардовичу не свойственен. Я это чувствую подспудно. Как и то, что в нем живет нечто большее, чем просто интерес.

Что-то такое, что было еще до нашей встречи.

Замираю, боясь разрушить этот хрупкий миг.

Он тоже стоит неподвижно.

Воздух сгущается. Становится убийственно плотным.

И что-то внутри меня откликается.

Неясный страх. Смутное, почти болезненное волнение.

Зачем я здесь?

Я ощущаю себя раскрытой, разоблаченной.

Но знание, что Дмитрий Эдуардович чувствует то же самое, не позволяет мне отвернуться.

Он сам разрывает этот контакт. Взгляд его гаснет, движения становятся еще более уверенными, буквально расчетливыми. Отсекая то неназванное, как ненужное, быстрым шагом Фильфиневич направляется к выходу из цеха.

Меня обдает ледяным пониманием утраты.

Я чувствую себя… брошенной.

Не раздумывая, машинально извиняюсь перед бригадиром и бросаюсь следом.

Что со мной происходит?

Я будто во сне. Готова войти в кабинет следом, словно делала это уже много раз, хотя едва знаю этого человека.

Вот только Дмитрий Эдуардович, уловив мои торопливые шаги, оборачивается, преграждая путь.

В то время, когда я притормаживаю, сердце продолжает свой полет. Трудно понять, во что оно врезается. Обо что разбивается. Я оказываюсь так близко к товарищу Фильфиневичу, что ощущаю тепло его тела, едва уловимый след табака, примесь металла и его собственный запах.

Мне семнадцать лет. Я студентка, комсомолка, спортсменка. Никогда не покидала своей страны. Экзотических животных не видела. Но под ребрами ощутимо так трясет своим хвостом гремучая змея.

И с каждым вдохом все громче.

Я впиваюсь взглядом в лицо Дмитрия Эдуардовича — тот самый шрам, скулы, подбородок, губы, глаза… За грудиной заканчивается воздух. Нет ему места там, когда внутренности тугими жгутами свивает та самая змея.

Мне так страшно, что впору убегать.

Но в ушах стоит грохот, который оглашает, что в эту секунду между мной и Фильфиневичем рушится мощная, как железный занавес, преграда.

Сердце сжимает упоительная мука. Сладкое, но вместе с тем горькое, как мед из полыни, чувство.

Он не спрашивает, чем мог бы быть полезным мне.

Без предисловий, без каких-либо смягчающих слов обрубает:

— Уходите. Вам здесь не место.

Этот голос. Низкий, чуть хриплый. Отдается во мне эхом, словно я уже слышала его сотни раз.

Хочется спросить: «Ты узнаешь меня?».

Но я не спрашиваю.

Потому что он узнает. И делает вид, что нет.

Запаздываю с реакцией на его грубость.

Не понимаю, что не так. Не понимаю, почему.

В груди пустота — обескураженная, неловкая. Как если бы меня схватили за локоть и вытолкнули за дверь, даже не объяснив, что я сделала.

— Но… — вырывается.

Беспомощно, по-детски.

Дмитрий Эдуардович не смягчается. Не объясняет.

— Подожди-те… — роняю я с безмерным моральным упадком. Что-то сжимается в животе. Сердце тарабанит в ушах. — Подождите… — тяну повторно с еще большим отчаянием.

Не знаю, что сказать хочу.

За что зацепиться? За что ухватиться?

А он…

Смотрит прямо, сурово, почти жестоко.

И вдруг… Строгие глаза заволакивает пеленой темной, как грозовое полотно, влажности.

Воздух становится густым, давящим, тяжелым.

Как он держится???

Я готова среагировать. Разрядиться, и пусть мир хоть на куски развалится.

И в этот момент раздается женский голос.

— Дмитрий!

И я вижу их... Его жену и детей.

Я выдаю такую непогрешимую привязанность к Дмитрию Эдуардовичу, что кажется, она должна почувствовать ее физически. Но… Между мной и Фильфиневичем настолько большая разница в возрасте, что Татьяна Давидовна, не допуская никаких превратностей, едва удосуживается взглянуть на меня. И в глазах ее я вижу только усталость, заботу, что-то непреложное.

Дети тянутся к отцу… Дмитрий Эдуардович откликается.

Мне на голову обрушивается ошеломительное чувство предательства.

Под ним я не медлю. Разворачиваюсь и ухожу, пока есть еще силы двигаться.

Сердце вопит о чем-то ужасном. Необратимом. Но мне его трудно услышать, потому что в спину летит то самое «Подожди!». Только я его осмелилась, пусть и неуверенно, проговорить. А он — нет. Негласно кричит.

Я иду, не останавливаясь ни на секунду, потому что уже знаю… Эта дорога не имеет конца.

Рывок.

Грудь сотрясает судорожный вдох. Ладонь нервно сжимает влажную от пота простыню. Вжимаясь в матрас, путаюсь в реальности. Впрочем, какая разница? Все, что мне нужно — провалиться туда, где нет боли.

Поворачиваю голову, когда Дима включает светильник.

Я щурюсь, замираю, шумно дышу. Сгребая пальцы в кулаки, пытаюсь загнать дрожь внутрь. Но… Грудь беспорядочно ходит ходуном. Сердце колотится куда-то не туда.

— Что снилось? — выдыхает Фильфиневич мрачно, со знанием дела.

Я зажмуриваюсь, кусаю губы… Сжимаю руки еще крепче… Все это такая ерунда! Чтобы остановить творящийся внутри меня беспредел, нужна встряска.

— Ли?.. — зовет с теми интонациями, от которых невозможно спрятаться.

Я открываю глаза.

Мир вокруг еще зыбкий, будто не до конца сложился.

— Что было в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом?.. — сиплю я, мотая головой. Не хочу это говорить. Не хочу понимать. Но остановиться не могу. — Что это, Дима?.. Я… — голос срывается.

Он поджимает губы.

Смотрит так, как мне сейчас не надо.

Слишком стойко. Слишком твердо.

Будто уже знает, что я скажу. Будто уже решил, что делать с ответом.

— Сначала скажи, что видела во сне.

— Да, блядь! — выкрикиваю я, сердито ударяя ладонями по простыням. — Ты издеваешься? Так сложно рассказать, а? — нападаю в заглушенной злостью истерике. — В тридцать седьмом меня убили… А в сороковом я уже снова родилась??? — выстраиваю какую-то хронологию. — Зачем?! Ты… — язык будто подворачивается, пока проталкиваю это слово через сжатые зубы. — Ты там снова женат! Дети! — слова сваливаются в бессвязный поток, комкаются, теряют форму.

Воздух заканчивается, я хватаюсь за горло, не замечая того, как по щекам скатываются слезы. Лицо так пылает, что никаких контрастов температур не возникает. Просто осознаю в какой-то момент, что намокает сорочка.

Подхватываюсь, чтобы убежать.

Прочь! Хоть куда!

Но Дима быстрее. И сильнее.

Перехватывает.

Я в ярости бью его кулаками. Без разбора. Вообще плевать, даже если покалечу.

— Пусти! Пусти, сука! — за один этот крик срываю голос.

Но он не пускает. Только крепче держит. Так, что уже не вырваться. Так, что внутри что-то ломается, трещит, рассыпается.

Я наползаю на него, раздираю руками, стискиваю бедрами… Вжимаюсь. Остервенело двигаюсь.

Мне бы вобрать. Поглотить. Разрушить границы.

Кожу саднит от этого безумия. От животного напора. От остроты. От непереносимой близости.

Ему больно. Мне тоже.

Белье намокает, аж липнет. Я продолжаю втираться.

Твердая ладонь сжимает шею, перекрывая воздух. Свирепый язык, раздвигая губы, вторгается в рот.

Столкновение под летящими со всех сторон молниями.

Вспышка. Болезненная. Исступленная. Необходимая.

Вспышка. Бешеная. Хищная. Алчная. Неотвратимая.

Вспышка. Опаляющая. Сжигающая. Неоспоримая.

Я цепляюсь за плечи Димы, ногтями его кожу продираю. С влажным стуком зажимаю его бедрами. Бурно подаюсь вперед. Вбиваюсь, вбиваюсь.

Хочу ближе. Сильнее хочу.

Жар его ладоней расходится по моему телу. Кожа загорается под грубыми прикосновениями. На спине он со скрипом перебирает мои позвонки. На ягодицах отбивает хлесткие шлепки. Сминает, смещает, заставляет ощущать ответную силу. Всю его стальную мощь. Всю суровую непреодолимость.

Захлебываюсь в этом поцелуе. В той глухой и неуправляемой жажде, что нас обуяла.

Злость. Ревность. Тоска. Страх.

Неизменные чувства. Разделить невозможно. Только увязнуть.

Прежде чем стихают первые тяжелые эмоции, между нашими языками возникает вкус крови.

Отстраняясь, смотрим друг другу в глаза с теми же обвинениями.

— Трахни меня, — приказываю я.

— Нет, — отсекает Фильфиневич, возвращаясь в состояние своей ебаной стойкости. — Не сейчас.

Я распаляюсь, начиная снова трястись не только от отчаяния, но и от злости.

— Немедленно!

— Зачем? — орет он в ответ.

Затем, что сон вытянул в мое сознание непереваримое бессознательное.

— Я хочу, чтобы ты кончил, — требую, не сбавляя оборотов. Бью раскрытыми ладонями по плечам. — Слышишь меня? Сейчас! Со мной!

Вижу, что ему не до этого. Но мне так нужно.

Поэтому когда он, спихивая меня, встает, стремительно подаюсь следом и, приземляясь на колени, на лету сдергиваю с него трусы. Хватаюсь за член рукой и сразу же отправляю его в рот.

Дима злится. С хрипом сгребает мои волосы и со всей дури прижимает мою голову к себе. Но после первого же сорванного выдоха отпускает. Сжав мою руку, заставляет подняться. Резко толкает вперед. Только успеваю выставить ладони и кое-как удержаться за стену, он с рыком, который говорит больше о боли, нежели о гневе, разрывает на мне сорочку и трусы. Приклеивает взмокшей и дрожащей грудью к шершавой поверхности.

Засаживает член. Без остатка. Без пощады.

Я едва не взвываю. Чуть не сползаю. Захлебываюсь эмоциями и ощущениями. Хватаясь за стену, ломаю ногти.

Дима вбивается. Проталкивает. Разносит.

Чередой разъяренных толчков разрывает скопившиеся внутри меня сгустки напряжения. Они лопаются, горячими волнами устремляются вниз, сочатся по ногам… Их сходу хватают конвульсии. Дергаясь, трясусь и переминаюсь.

— Ты не любил меня?! — предъявляю ором то, что так хотело сидеть занозой в сердце. Дима резко останавливается. Замирает, тяжело дыша. Каждой мышцей каменеет. — Не так уж и сильно любил, раз женился! Наделал детей! Оттолкнул, когда я вернулась! Знаешь, чего мне это стоило?! — выкручиваю из себя, шманая по живому. — Ты тварь!!! Ты не любил!

Глухой удар. Его кулак влетает в стену рядом с моей головой.

И разрывается воздух звериным криком. Криком, от которого дрожат стены. От которого невозможно спрятаться. От которого сворачивается нутро. От которого ликует душа.

Со вторым ударом в стену на его кулаке появляется кровь. Даже замолкая, Дима продолжает его сжимать, а я вижу только то, как он дрожит, как натянуты вены на его предплечье.

Стена выдерживает. А он трещит, как и я.

И необузданное дыхание лишь подтверждает, что говорить он не способен. Поэтому на эмоциях просто берет то, в чем теперь нуждается больше, чем в воздухе. Вдавливает меня в стену, поднимает, ловит руками, жадно стискивает. Я едва не отключаюсь, чувствую то, какой он твердый, пульсирующий, горящий.

Безоговорочная хватка. Мощные и жесткие толчки.

Я разрываюсь между болью и наслаждением. Между злостью и желанием. Между страстью и потребностью.

Кричу. Но не от боли. От разрушения. От того, что он забирает меня всю.

Каждым движением, каждым рывком, каждым яростным выпадом он заставляет меня чувствовать, что он здесь. Что он мой. Что я его.

В этом моменте нет прошлого. Нет никаких слов.

Только он. Только мы.

Наше расслоенное дыхание. Наши дикие стоны. И неизбежный, всепоглощающий и сметающий, на хрен все, финал.

Да, этот гребаный мир пошатывается, когда сплющенные в одну груду тела прошивает судорогами. Мою спину расстреливает его сердце. Пальцы сминают соски, киску, бедра. Член глубоко внутри разливает молочные реки. По ногам течет.

— Я не любил?! — накрывает Дима хриплым, будто рваным голосом, когда его плоть еще является частью меня, когда она еще продолжает лихорадочно дергаться в моей сокращающейся вагине. — Я?!

Тяжело это сейчас воспринимать. Непосильно.

Но я не сдаюсь. Не пытаюсь освободиться. Не закрываюсь.

Только вцепляюсь в его бедра ногтями. Господи, всей собой. Не отпускаю.

— Любил так, что каждая ебаная клетка болела!