Тебя одну

48

Я принадлежу возлюбленному моему,

а возлюбленный мой принадлежит мне.

© Амелия Шмидт

Смычок скользит по струнам скрипки. Один, второй, третий… И подключаются другие инструменты. Оркестр оживает, рождая не просто мелодию, а чистую магию звуков. Играющая перед церемонией бракосочетания композиция — это дыхание времени. Эхо всех судеб, что вели нас с Димой обратно на землю.

Я стою в самом начале прохода. Давая душе возможность пробудиться, затрепетать и открыться, сдерживаю внешнее проявление эмоций. Дрожь по горлу, влага в глазах, закушенный уголок губ — все, что я могу себе позволить.

На меня направлены четыре камеры. Да и живых взглядов в торжественном зале усадьбы Фильфиневичей — не сосчитать. Они смотрят, следят, вшивают этот миг в историю.

Но давит не это.

А то, что я чувствую в этом помещении.

Без какой-либо спешки скольжу взглядом по стенам, поднимающимся вверх на все этажи особняка. Они не просто высокие. Они грандиозные и величественные. Несущие в себе всю тяжесть столетий и возносящие ее в небеса.

Здесь связывали судьбы клятвами, благословляли младенцев и провожали души в последний путь. Жизнь зарождалась, менялась, обрывалась… И все это до сих поротзывается в стенах.

Сотнями голосов.

В отполированном мраморе. В изящной лепнине. В рассказывающем историю родамозаичном панно. В бережно вычерченной тонкой резьбе. В сложных переплетениях старинных орнаментов на куполе. В блеске изумительных витражей. В таинственном сиянии фамильных гербов. В лампадах, люстрах и пляшущем пламени свежих свечей.

Они не исчезли. Никогда не исчезнут.

И мы с Димой остались, вопреки трагедии тысяча девятьсот тридцать седьмого. Залили подземелье — пенобетон в каждое помещенье, от стенки до стенки, без единого миллиметра пустоты. Но не отреклись от традиций, от усадьбы, от всего, что казалось когда-то безвозвратно потерянным. Не позволили прошлому разрушить наш дом, потому что мы часть него.

Все эти годы, сейчас и во веки веков.

Продолжаем.

Я иду. Первый шаг по ковровой дорожке. К новому началу. К нему. В вечность, что теперь принадлежит нам двоим.

Мой наряд — тоже эпоха.

Постаралась заложить по чуть-чуть из каждой жизни. Руны на поясе — от викингов, тонкие восточные узоры — по подолу, казачьи и казахские — по рукавам, а татарские — на лифе. Все это ненавязчиво, перламутровыми нитями. Больше для себя, чем для ценителей.

Но основной упор — культура вымершего королевства.

Серебряный венец, строгий силуэт верха, длинные рукава, тяжелый каскад шелковой юбки, тянущийся метрами шлейф и уходящая столь же далеко за спину, выполненная из тончайшего тюля, вуаль, усеянная мерцающими звездами Давида.

Я ощущаю вес этого наряда, как вес истории, которая ведет и благословляет, чтобы стать Фильфиневич уже навсегда.

Второй шаг — такой же знаковый.

Третий, и я уже не притормаживаю. Минуя знакомые и незнакомые лица, смотрю лишь вперед.

На Диму.

Он стоит у покрытого парохетой мурованного возвышения. Стоит прямо, расправив плечи, на которых, как и я, держит груз пережитого. Костюм, прическа — все безупречно. Но меня цепляют лишь глаза, которые видели меня в восьми разных обличиях и которые всегда узнавали. Я помню их злыми, убитыми, разочарованными и мучительно тоскующими. Сейчас же в них сталь, уверенность и любовь, которая не знает границ ни в этой жизни, ни в других.

Мой дорогой. Единственный. Родной.

Осталось всего несколько шагов…

Сердце отбивает свой ритм, перегоняя одухотворяющую мелодию.

Как же мне сложно, пройдя сквозь кровь, огонь, ветра, снега, воду и сушь, не бежать сейчас.

И Дима, сжимая челюсти, тоже с трудом сдерживает нетерпение.

Когда я же, наконец, приближаюсь, широко улыбается.

Последний шаг, и протягивает руки. Те самые руки, что спасали, поднимали, согревали, оберегали, ласкали и помнили. Те самые руки, что помнила и я. Без стеснения целую их, прижимаюсь лбом и лишь после этого ныряю в объятия.

Мой Дима. Мой Фильфиневич. Мой дом.

Любовь ли это?

Гораздо больше. Ведь эти чувства заполнили всю меня. Меня, которую отравляли тщеславием, облучали властью, заражали яростью, очерняли болью, насильно чистили, скребя ножами по плоти, вырывали кусками… А чувства эти оставались. Всегда.

Нас никто не торопит. Разъединяемся, когда сами того хотим. Нет никакого регламента. Регистратор предупрежден, что мы не передумаем. Ее участие — формальность. Но прежде чем поставить подписи, скрепив союз официально, мы произносим клятвы.

Держась за руки и глядя друг другу в глаза, качаем туда-обратно закаленные тысячелетиями чувства.

— Фиалка, — обращается Дима со всей любовью. Я чувствую его голос внутри себя, будто это не просто звук, а пульс моей жизни. Глубокий. Теплый. Непоколебимый. — Я клянусь держать тебя так же крепко, как держу сейчас, где бы мы ни оказались. Клянусь идти с тобой через любые препятствия. Клянусь, что не отпущу, не предам, не потеряю тебя. Клянусь, что не позволю ни миру, ни смерти нас разлучить. Клянусь, что ты всегда будешь единственной для меня. В этом времени. И во всех последующих.

Я сжимаю его ладони.

И отрывисто обещаю:

— Клянусь быть твоей. Во всем. До самого конца.

По еврейской традиции трижды обхожу Диму, образуя круг защиты.

— Я принадлежу возлюбленному моему, а возлюбленный мой принадлежит мне, — читаем, продолжая обряд, уже вместе, в один голос, едва я вновь останавливаюсь напротив него.

Запечатываем все клятвы крепким поцелуем, обмениваемся кольцами и ставим подписи под общей фамилией.

Фильфиневич.

Мне нравится, что она полностью идентична, как для него, так и для меня. Без всяких склонений.

Одно целое. Единство.

На бумаге. В сердцах. И в душах.

— Моя, — говорит Дима.

— Мой, — вторю ему я.

Поворачиваемся к уже ждущим нас Ясмин, Елизару, Катерине Ивановне, Эдуарду Дмитриевичу, всем друзьям.

Принимаем бокал с вином и семь благословений.

— За радость, что наполнит ваш дом! — провозглашают Бойко.

— За дружбу, которая станет опорой вашему браку! — продолжают Чарушины, поднимая свои фужеры.

— За преданность, которая крепче всего на свете! — выкрикивают, салютуя бокалами, Шатохины.

— За силу, которая не даст сломать перед трудностями, — добавляют Саша с Соней.

— За смех, который согреет в самые темные дни! — гремит возмужавший после операций и удачной реабилитации Елизар.

— За вечность, что будет держать вас вместе! — подкидывает жару Ясмин.

И… Твердые, но пробирающие до дрожи голоса пересмотревших вместе с нами свою жизнь Катерины Ивановны и Эдуарда Дмитриевича:

— Да увидеть вам детей у детей своих!

Пьем с Димой из одного бокала. Глоток горечи, глоток сладости — все, что мы разделим отныне вместе. До дна! Опускаем бокал на пол, муж поднимает ногу и, как положено, с силой разбивает стекло.

— Мазаль тов! — взрывается ликованием зал.

Вот теперь мы — семья.

В воздух летят лепестки, конфеты и что-то еще… Я ловлю Димин взгляд и вовсю улыбаюсь ему.

— Мы это сделали, Фиалка, — шепчет он, наклоняясь.

— Ура! — выдаю я, обвивая руками его шею.

Зал подхватывает, но мы уже не слышим.

— Я тебя насквозь!

— Тебя одну, Ли!

Признаемся в любви, целуемся, кружимся, смеемся и пляшем, раскачивая не просто нашу свадьбу, а отвоеванную вечность.

Мы с Димой в центре нерушимого момента.

Финал?

Нет.

Начало бесконечности.