Тебя одну

41

По-моему, я заслужил поцелуй.

© Дмитрий Фильфиневич

— Она тебе — членовредительство, а ты в нее — членовмешательство. Оптимальный вариант, чтобы действовать прямо сейчас, — распыляет свою философию Тоха, пока я кидаю мясо на гриль. — Уверен, что Шмидт простит тебе любую хуйню. Но бронник все же купи.

Я коротко ржу, потому как, хоть и с некой тоской, но действительно легко воспринимаю ситуацию.

— Хватит нести херню, лось. Тебя там на съемках «Смешариков» ждут.

— Пошел ты, олень. Меня ждут только девчонки.

— Ага, конечно. Прям ждут.

— Тебе телефон показать, сколько у меня запросов на вечер? — демонстративно трясет трубой. — Смотри, я кидаю «точку», и через десять минут здесь собирается толпа моих фанаток, — делает паузу, отхлебывает пиво и с мудрой мордой добавляет: — Потому что за хорошим ебуном бабы ходят табуном. Учись, салага.

— Никаких, блядь, «точек». Мне твои шалавы тут на хрен не нужны.

— Я теоретически, — отбивает, делая еще глоток. — Ладно, вернемся к делу. Ты, конечно, дебил еще тот. И, справедливости ради, причины комплексные. Не само насралось. Но, блядь, месяц прошел, как ты к ней «поговорить» ходишь. Пора признать, что это ни хуя не работает. Давай действовать решительнее.

— Угу. Сейчас возьму лом, и поедем высаживать Шмидтам дверь.

Тоха фыркает.

— Естественно, не так, чтобы угондонить отношения полностью. Но, блядь, мы не свидетели Иеговы, чтобы топтаться у порога. Сегодня, — акцентируя, вскидывает указательный палец, — мы войдем внутрь.

Я раздраженно двигаю языком под верхней губой и, не глядя, переворачиваю мясо на гриле.

— Позволь поинтересоваться, каким образом?

— Я записался к Ясмин на консультацию, — заявляет додик, всем своим видом кося под гения.

Скрипнув зубами, склоняю голову набок.

— О чем ты фантазируешь, гонимый? Она за деньги не принимает!

— Все верно. Не принимает. Знаешь, какую комбинацию я провернул, чтобы записаться? Все стратеги мира обосрутся!

— Это мы с тобой обосремся, если сунемся в дом к Шмидтам. Напоминаю, дятел: там даже кот агрессор.

Тоха расправляет плечи.

— Я продумал все ходы.

— Охренеть ты молодец! И что же подразумевает твой великий план?

— Работаем под прикрытием.

Через час мы с этим долбоебом стоим у двери Шмидт, наряженные так, что хоть сейчас в программу «Дикость древних культур». Пестрые платки, расшитые балахоны, четки, браслеты, бусы и прочие амулеты — полный шарлатанский набор. Хрен его знает, к какой народности это относится, но факт остается фактом: на мне шелковый халат и чуни Алладина.

— Ты, блядь, реально конченый, — шиплю, натягивая долбаный платок на глаза.

— Еще спасибо мне скажешь, — утверждает Тоха, беззаботно разглаживая складки на своем балахоне для просветленных.

— Встретить бы сейчас сотрудников «ФИЛИНСТАЛЬ»… — мандражирую я. — Начальник, сука. Серьезнейший человек, а вид как у мудилы.

— Я вижу только свет в конце туннеля, — протягивает Тоха, начиная играть свою шизанутую роль.

— Ебаный, блядь, маскарад, — скриплю я. — Мы не свидетели Иеговы, ты прав. Мы хуже.

Резко замолкаю, потому как дверь квартиры открывается, и перед нами вырастает Ясмин. Я еще помню, как она била меня распятьем по лбу, но сегодня страшит не это. Сука, конечно же, не это.

— Мир вашему дому, — выдает Шатохин, складывая перед собой руки и отбивая нижайший поклон. Я молчу, чтобы не выдать себя голосом, но пассаж приходится повторить. — Мы ищем очищения, сестра, — заливает этот шут, едва успев выпрямиться.

Твою мать… Кашляю в кулак, чтобы не заржать.

Ясмин изучает нас не меньше минуты. Я, мать вашу, обливаясь потом, несколько раз нервно поправляю очки, которые, к слову, тоже не Dolce&Gabbana, а чистейший Привоз-колхоз. Оправа на пол-лица, стекла мутные, звезды в углах. Чувствую ее пристальный взгляд. Пронзает, будто сканирует душу.

Все, пиздец… Сейчас вычислит. И борода Гэндальфа не поможет.

Тоха, этот ебанутый будда в балахоне, продолжая держать благостное выражение лица, кланяется еще раз и тем самым перетягивает внимание обратно на себя.

— Очищения, говорите? — вопрошает Ясмин, не скрывая подозрения.

Лось невозмутимо кивает.

— Истинного. Духовного. Полного, — тянет нараспев, упорото делая вид, что он сейчас не лютую хуйню несет, а декларирует древнее монастырское писание.

Ясмин сдвигает брови.

— Полного?

— Полного! — радостно вторит Тоха. — До дна!

«Сука… Идиот…» — сокрушаюсь я мысленно.

Но сокрушаюсь недолго. Потому что старуха вновь поворачивается ко мне.

Дерьмо. Дерьмище.

Если она меня узнает… Все, хана.

— А этот чего не разговаривает? — отмечает очевидную странность.

Шатохин без промедления подкидывает лапши:

— Он прошел обряд молчания, — сопровождает эту чухню какими-то околоритуальными жестами. — Семь дней! Ни единого слова!

Я, сука, киваю. Медленно, степенно, с достоинством монаха, хотя внутри теряюсь, то ли «орать» от этой сцены, то ли проваливаться в панику.

— Что-то он слишком напряженный для просветленного, — замечает бабуля Шмидт самым, блядь, ехидным тоном.

— Он… — подхватывает Шатохин, щелкая пальцами в поисках спасительной лжи, — чувствительный! Грузит на себя энергии других людей!

Ясмин замирает. Еще сильнее хмурится.

Ну все… Я, мать вашу, готовлюсь к тому, что нас сейчас спустят, на хер, с лестницы.

Но… Бабуля делает шаг в сторону и распахивает дверь шире.

— Ладно, заходите, — качает головой. — Посмотрим, что с вами делать.

И мы заходим.

Я с трудом держу лицо. Тоха же, как обычно, играет свою роль с переизбытком пафоса — чинно склоняет голову и двигается так плавно, будто парит над землей.

Ясмин впереди, мы следуем за ней.

Мельком оглядываю обстановку комнаты, в которую нас заводит Ясмин. В целом все не так жутко, как я себе представлял. Да, свечи — всех размеров и оттенков, от обычных восковых до тех, что смахивают на жертвенные. Да, черепа — два на полке, один на столе, покрытый слоем благовоний, как торт глазурью. Да, хрустальный шар — с трещиной, так что, вполне вероятно, им старуха просто играет в футбол. Развешенными под потолком пучками гербария меня уж точно не впечатлить — такое видел в кладовках настоящих средневековых ведьм. Раскиданные по столу карты изображают, конечно, куда более шизоидные картинки, чем я вижу в своих снах с температурой сорок, но в принципе сатанинской жути не нагоняют.

Ни тебе змеиных хвостов. Ни лягушачьих лапок. Ни глаз в формалине. Банок с эмбрионами тоже не обнаружено.

Запах не то чтобы приятный, но терпимый.

Тоха лихо плюхается на стул у ритуального стола. Напротив Ясмин. Мне не остается ничего другого, как занять место рядом с ней.

— Мы же не сразу к вам пришли, — заряжает этот клоун, пока старуха тасует карты. — Мы преодолели уже достаточно большой путь очищения. Омовения в священных водах. Окуривание травами. Причащение грибами для расширения сознания. Внеастральный выход за пределы своего тела.

Я, блядь, давлюсь… И разражаюсь чахоточным кашлем.

— Не переигрывай, — хриплю, пока Тоха долбит меня своим костылем по хребту.

И засаживаю носком супер-туфли ему в голень, заставляю взвыть.

— Ебаный Экибастуз… — вот на что похож этот вой. Урод, конечно, сразу же исправляется. Сложив перед собой рученьки, закатывает глазоньки под потолок и начинает читать: — О Великая Вселенная, прими нас в свое лоно! Озари нас светом истины и направь на путь прозрения!

Я, блядь, тупо тихо офигеваю.

Ясмин слушает, чуть нахмурившись, но не перебивая. На ее лице что-то среднее между недоверием и интересом.

— Мы отреклись от суетного мира! Принесли свои бренные тела в жертву духам стихий и напитались видениями, ниспосланными нам через плоды земли, — продолжает Шатохин с выражением, которого от него так и не добилась учительница по литературе. — Мы постигли смерть эго! Узрели великий круг жизни! — льет и льет. И вдруг, прерывая сам себя, смотрит на старуху и выпаливает: — Мы слышали, у вас есть девица на выданье?

Я, сука, замираю.

Жду, что старуха взорвется или сожжет нас прям в этой чертовой комнате.

Но она реагирует на удивление спокойно.

— Вы столько постигли, — проговаривает с той же издевкой. — Чего же вам недостает? Чем я могу помочь двум таким… мм-м… великим и чистым душам?

Тоха с максимально серьезным лицом прикладывает ладонь к сердцу.

— Нам недостает лишь одного, Всевидящая. Последнего ключа. Позволь нам встретиться с твоей внучкой. Взглянуть ей в глаза. Познать тайну ее духа. Ощутить вибрации ее энергии. Впитать мудрость ее сущности.

Ясмин откладывает колоду. Постукивая длинными ногтями по бархату скатерти, пытает нас взглядом.

И вдруг кричит:

— Амелия! Иди сюда!

Я моргаю. И задыхаюсь раньше, чем в комнату входит Шмидт.

Моя Фиалка.

Блядь…

Моя Богиня.

Едва ее взгляд проходится по нам, мир прекращает свое существование.

Она, конечно же, в три секунды нас вычисляет.

Мое сердце так вибрирует, что нет шансов, чтобы Лия этого не услышала.

Она борется с улыбкой, но в глубине ее восхитительных глаз все же пробегает тень веселья.

Естественно. Если бы я видел нас со стороны, я бы тоже ржал.

Сглатываю, думая о том, какая моя Богиня красивая. Даже в этой рваной майке и тех самых вязанных шортах… Мать вашу, да она шикарна!

— К нам тут забрели путники, которые желают пройти у тебя обряд просвещения, — передает Ясмин коротко.

Лия поджимает губы.

Я неосознанно облизываюсь, ненароком зажевывая часть своих ебаных усов.

— Хм… — выдает она задумчиво. — Какие люди…

Глаза ее мерцают.

Я уже знаю — нас сейчас уничтожат. Но мне абсолютно, блядь, похрен. А что до Тохи, то сам виноват.

Тем более что пока я кашляю в кулак, этот блаженный подрывается на ноги и, наваливая поклоны, практически требует:

— Благослови нас, Дева!

Шмидт щурится, будто ее защекотали. И резко прикрывает ладошкой рот.

Справившись с пробирающим нутро смехом, она вздыхает и, цокая язычком, многозначительно тянет:

— Ну, раз уж вы забрели ко мне на сеанс… Глупцы… То я приказываю вам пройти самопознание через танец.

Я медленно перевожу дыхание.

Идиот Тоха оживляется:

— Что за танец, Великая?

— Танец — это мощнейшая духовная практика. Он соединяет душу с телом и раскупоривает все закрытые чакры, — чешет Шмидт, отлично вливаясь в программу раскинутого Тохой цирка.

— Мы согласны! — заверяет ее он.

Лия подходит к древнему патефону, в граммофон которого только единорогов звать. Пару секунд копается и нажимает кнопку.

А так как это инструмент ее бабки… Сами понимаете, ждет нас не постижение космоса.

Boney M «Rasputin»… Ебаный стыд.

На пару со старухой Шмидт хлопает в ладоши, призывая нас начинать.

— Хей, хей, хей, — подзадоривает, как водится, активно.

Где-то в глубине души я принимаю тот факт, что это самая унизительная хрень, которая со мной случалась. И я, мать его, танцую. Учитывая образ, нет ничего удивительного, что вскоре Лия с бабкой уже не могут сдержать смеха. Хохочут обе, заливаясь слезами и хватаясь за животы. А когда мы с чертовым лосем выходим на второй круг пляски, Фиалка еще и телефон достает.

— Варя делилась, что вы любите все под запись, — выписывает ехидна. — Ну же, адепты, не тормозите! Смелее! Активнее!

Мы подскакиваем. Делаем различные акробатические трюки. Тоха в прямом смысле мотню рвет. У меня слетают платок и очки. Хорошо, хоть борода Гэндальфа остается. Маячит, пока я летаю, норовя уцепиться за люстру.

— Меня сейчас хватит инфаркт… — рыдает в смехе Ясмин.

— Держись, бабушка… — подбадривает ее Лия.

Сама же с трудом держит телефон, так ее качает.

Я чувствую себя истинным. Истинным дураком. Отчаянным дураком. Но она смеется, а для меня это важнее всего. Мне от этого сносит башню.

Мы и без того скачем, как ебаные шаманы на кислотном рейве, а Фиалка без конца подзадоривает:

— Я хочу больше огня! Еще! Еще! Еще! Давайте, адепты, покажите, как в вас проникает космическая энергия!

И не успокаивается, пуская песню за песней, пока мы с Шатохиным не доходим до кондиции перепотевших и задыхающихся пенсионеров, которые два часа отбивали чечетку на встрече выпускников.

Я срываю бородку, швыряю ее на пол и дуюсь, как гребаная жаба. А лось, тяжело дыша, опирается на стену.

— Я надеюсь, никому из просветленных не нужно писать завещание? — продолжает гнать с нас Фиалка.

— Конечно, нет!

— Да я… Да мы…

Шмидт выставляет нас вон.

Кое-как выровняв дыхание, я рискую прижать ее к стене.

— По-моему, я заслужил поцелуй, — протягиваю, глядя ей в глаза.

Она не спешит уворачиваться. Я, блядь, почти верю, что она позволит мне себя поцеловать. Мое сердце сходит с ума. По телу начинают летать молнии. И все это уже не результат танцев. Это результат безграничной любви.

— Рано.

Голос ровный, почти холодный. Но взгляд… теплый.

— Рад был тебя увидеть, — говорю я ей.

И ухожу. Оставляя после себя шлейф табака, пота и к черту летящей привязанности.

Но зная точно — мы еще встретимся.