Тебя одну

11

Он не услышит сейчас то, что я должна донести.

© Амелия Шмидт

Я на стрессе.

Господи, я в таком адском нервном возбуждении, что попросту невозможно нормально функционировать. Внутри запущены тысячи процессов: все пылает, бурлит, клокочет, трепещет, пульсирует, гудит.

Боже… Боже…

Мы снова здесь. На территории усадьбы. В коттедже Люцифера.

Дикость, ведь я уже простилась. Обещала себе, что не вернусь. А сейчас… Что делаю?! Кажется, что себя предаю. Но есть ведь причина. Души, которые важнее меня.

Господи… Все вокруг слишком знакомо. Планировка, интерьер, даже воздух — все давит, воскрешая воспоминания и вскрывая старые раны.

Боже… Боже…

Я на грани. Слышит кто-нибудь?

Я же взорвусь! Вот-вот взорвусь!

А Фильфиневич на входе предлагает сухим тоном выпить.

Владыка, мы с тобой и без того в разных температурных режимах. Просто огонь и лед, мать вашу.

— Ты привез меня сюда, чтобы тихо-мирно чайку хлебнуть? Нет же! — выпаливаю, срывая на нем свою эмоциональную несостоятельность. Проект моих «качелей» должен выкупить Луна-парк. Это же феноменально! И стыдиться своих чувств я не собираюсь. Дима сам виноват! — Ничего я не хочу, — заставляю себя выцедить конкретнее, потому как на первый выпад Люцифер не реагирует.

Взгляд, лицо, тело — все сохраняет безжизненное хладнокровие.

Я же на своем сумасшедшем внутреннем допинге не в силах даже присесть. Пусть Бог милует, в дороге едва выдержала — чуть из тела не выскочила.

Фильфиневич, впрочем, тоже не садится. Пропустив меня в гостиную, занимает твердую, почти угрожающую и, несомненно, давящую позицию у двери.

Взгляд тяжелеет планомерно, словно так было задумано. Скользнув по мне сверху вниз и обратно, наполняет в первую очередь презрением, а затем — жестокой, не поддающейся оспариванию решимостью. Последняя буквально вбивает меня в пол.

Вот тебе и заземление. Не пошевелиться теперь.

— Говори тогда, — распоряжается в своей фирменной надменной манере, от которой меня тут же начинает колотить.

Скрещиваю на груди руки, чтобы хоть как-то сдержать эту дрожь.

И с нарастающим жаром подхватываю:

— О чем? О том, какой ты идиот? Пять миллионов ни за что вывалил!

Дима, естественно, позиции не сдает.

— О том, какая ты продажная дрянь, — идет в атаку с таким напором, что мне мигом дурно становится. — Что с тобой было за эти месяцы? Скольких ты через себя прогнала? Всех ли за кэш? Или был движ по желанию?

— У тебя окислился мозг, сатана? — выдыхаю я отрывисто.

Но Люцифер будто не слышит.

— Как умудрилась влезть в долги? На что сливала бабки? За валюту круче вставляет? — продолжает, не снижая оборотов. Как молот, методично и точно бьет в одну точку. — Эксклюзив выдавала? В тройнике работала? На камеры палево было? Или все тихо, по норам? Хоть кого-то послала? Или похрен, кто, когда, где?

— Замолчи! — кричу, так яростно сжимая кулаки, что хрустят косточки.

Но и это на Фильфиневича не действует.

— Анал был? В рот всем давала? — прессует без сбоев, заставляя меня рычать. — Выкладывай, Амелия. Все. Четко. Без фильтров.

Четко, блядь.

Настроил себя. Ори, не ори — как об стену.

А внутри меня пожар. Нереально сейчас погасить. И терпеть уже сил нет.

Развернувшись, резко чеканю шаг к выходу на террасу. Рывком давлю на ручку двери, дергаю ее в сторону и вываливаюсь на мороз.

Первый вдох на контрасте, словно глоток арктического холода. Обжигает горло, кристаллизует скопившуюся в верхних дыхательных путях влагу, сбивает разгулявшееся за грудиной пламя. Но в районе солнечного сплетения он бушует по-прежнему.

Дима выходит следом. Наивно было надеяться на обратное.

Свет на террасе включается автоматически, а потому отыскать меня взглядом нетрудно. Приковав к месту зрительно, с той же неумолимой решимостью Фильфиневич атакует физически. Загоняет в угол и преграждает руками все пути отступления.

Все, что могу — упереться ладонями в крепкую грудь, не позволив придвинуться слишком близко. Хватит того, что его запах раздражает слизистые и кружит дурную голову.

— Ты же не думаешь, что сможешь сбежать? — в голосе предупреждение, сарказм и амбиции. Все вместе по тону еще ниже, чем в доме. Глухой, шпарящий эффект. Чем-то напоминает шипение расплавленного металла, заливаемого в ледяную форму. — Теперь не сбежишь. Не посмеешь.

Плюнуть ему в рожу? Или просто рассмеяться? Разрываюсь между этими желаниями. Жаль, ни одного выполнить не могу. Не все сразу.

— Ты сам ходил в эту «вшивую проституточную», — припоминаю-таки, когда взбухшая внутри обида обволакивает и парализует сердце. — Так ходил, что обрюхатил одну из стриптизерш! А теперь мне какие-то предъявы кидаешь?!

Лицо Димы остается каменным. Лишь глаза сверкают гневом.

— Какие предъявы? Тупо стремлюсь понять, во что вляпался на этот раз. Без иллюзий.

И внутри меня случается тот самый взрыв.

Феерический. Ослепляющий. Болезненный.

Но я вида не подаю. Наоборот, в какую-то холодную решимость прихожу.

— Все, что тебя интересует — было, — чеканю в ответ, намеренно копируя его тон. — Теперь отойдешь от меня?

Господи…

Делаю, потом думаю — совсем, как раньше.

Зачем лгу? Разве это залечит мои раны?

Но вот… Я хотя бы получаю доступ к эмоциям Фильфиневича. Они проносятся по его лицу, словно шторм — мышцы ломает, спазмирует, трясет. В глазах рождается что-то страшное — дичайшая смесь ярости, омерзения и боли.

Кажется… Вот-вот ударит.

Боже…

Но вместо этого Дима вдруг реально отступает. А потом и вовсе отворачивается.

Прерывистый вдох. Натужный выдох.

Еще один шаг. Вытягивает себя из этой ситуации так же осторожно, как когда-то разминировывал бомбу.

Боком ко мне останавливается.

Достает из кармана пальто пачку Sobranie Black. Пальцы заметно дрожат, и сигарета вываливается, прежде чем он доносит ее до рта. Выругавшись, раздраженно выбивает вторую. Через мгновение вспыхивает огонек зажигалки, а сразу за этим раздается характерное потрескивание — Фильфиневич затягивается.

Тишина доводит меня до нового приступа паники.

— Деньги тратила на бабушку. В конце февраля у нее случился инсульт. До сих пор в коме. Требуются дорогостоящая операция и длительное лечение, — говорю, чтобы как-то заполнить разрастающуюся между нами пропасть. Просто не хочу в нее упасть. — Мне нужны деньги, Дима. Помимо того, что ты отдал Петру Алексеевичу. Много. Но это не единственный пункт договора, который я хочу с тобой заключить. И даже не главный. Есть еще условия… — заканчиваю отрывисто, потому как из легких выходит весь воздух.

Удивительно, что его в принципе так надолго хватило. Прокручивая ментальную аудиозапись своих слов, понимаю, что тараторила, как на экзамене.

И вроде все правильно… А сил на продолжение нет.

— Короче, с разборками в клубе я погорячился, — заключает Фильфиневич с хриплым смешком. Но в голосе нет веселья. Только тлеющая злость. — Ты бы с удовольствием ему дала, верно? Поэтому идиотом меня назвала? — и снова смеется. Коротко и сердито, словно бы выталкивая из нутра сжатый в гелеобразные комки неусвоенный кислород. — Су-у-ка, я хуею…

Снова доводит меня до кипения и превращает в стерву. Ринувшись вперед, выбираюсь из угла, в который он затолкал. Процокав по плитке каблуками, замираю рядом, у его плеча.

— А может, и дала бы… — роняю небрежно, с какой-то отвратительной вульгарностью. — И раз уж ты хочешь совсем начистоту, знай: твой договор с Петром Алексеевичем меня ни к чему не обязывает. Я не предлагала тебе платить! Не просила меня выкупать! А значит, еще тебе не принадлежу. Я в праве сама себя продать. Так что можешь не волноваться, будто во что-то там вляпался. Не пожелаешь — не запачкаю.

Дима стремительно поворачивается.

Взгляд острый. Пробивает насквозь.

— Мне нужно подумать, — информирует тяжело и сипло. Не думаю, что это результат курения. Звучит так, словно щелочь погасили кислотой. — Уйди в дом.

— Я могу и совсем уйти… — пытаюсь поднять щит.

Но…

— Лия, — одним этим обращением Фильфиневич, как типичный варвар, разрубает и его, и меня пополам. Затыкаюсь, когда осознаю, что приобретенные в этой жизни защитные слои больше не работают. Без Ясмин я реально чувствую себя той девчонкой, которую Люцифер с легкостью подчинял. А может, дело в чем-то еще… Времени на полное осмысление у меня нет. Набрав в легкие побольше воздуха, смотрю во все глаза на него и внимаю каждому, черт возьми, слову: — Мне насрать, какого ты мнения о сделке. Я заплатил. У меня на руках твои долговые обязательства. А значит, ты будешь делать все, что я скажу, — голос не повышает, но есть в нем те вибрации, от которых у меня по коже бежит мороз. — В данный момент я услышал достаточно. Так что ты идешь в дом, поднимаешься на второй этаж, выбираешь одну из свободных спален, приводишь себя в порядок и ждешь, пока я, на хрен, тебя не позову. Все ясно?

Нет, ничего не ясно!

Я не хочу, чтобы было так! Не хочу считать себя должной ему! Не хочу зависеть! Не хочу, как рабыня, беспрекословно подчиняться!

Я не сказала самого главного! Он, блин, ни черта не знает!

Внутри все кричит, протестует, требует выхода.

Но…

Я же вижу лицо Фильфиневича. Непробиваемое. Безжалостное. Отстраненное. Чужое.

Он не услышит сейчас то, что я должна донести. Не поймет правильно. У него своя программа. Ему действительно нужно время, чтобы перестроиться.

А потому…

— Да, — выдыхаю, сдавая бой, который толком не успела начать. — Иду.