Тебя одну

44

Сколько бы мы жизней не прожили,

этот вечер будет одним из тех, что остается в памяти навечно.

© Амелия Шмидт

На выходе из ресторана пьяные в дым. И не только от вина. Обесценивая оглушительное действие промилле, кружит голову столкновение двух энергетических сил — легкость и напряжение. Именно из-за этого дрожит воздух.

Господи… Я не помню нас такими…

Я не помню такой себя!

Это восторг, всепоглощающий объем которого я себе и представить не могла. Это эйфория. Это электричество, дающее тепло и свет.

Держимся за руки, жадно касаемся друг друга, смеемся и без остановок обмениваемся провокациями.

— К тебе не поедем — там Ясмин. А я хочу, чтобы ты кричала, — лениво затягивает Дима.

Маневрируя между лужами, прижимает к себе. Подаюсь, будто у меня иного выхода нет.

— К тебе тоже не поедем, — пыхчу, подхватывая обсуждение. — Там Елизар… О, Боже мой! Елизар! — захлебнувшись переживаниями, резко притормаживаю. — Ты оставил его одного???

— Спокойно, — прикладывает на выдохе мне в висок. Ладони, срывая мурашек на не самый мирный пикет, скользят по спине. — Он сейчас в главном доме ночует.

— Как так? — удивляюсь. И волнуюсь: — Он в порядке?

— В порядке. Рассказывать долго, — отбивает Фильфиневич отрывисто. Дышит достаточно глубоко, но определенно чаще, чем обычно. В глаза смотрит так, что промилле множатся. — Потом, — звучит коротко и нетерпеливо.

— До усадьбы в любом случае далеко…

— Едем в отель, — ласкает этим шепотом не только мои уши, но и кожу, по которой прилетает. — Хотя зачем куда-то ехать… — медленно ведет головой в сторону громадины люкс-класса. — Вот он.

— Надо же… Как удобно…

— Пошли, — изрекает, дергая меня за руку.

Не думаю ни о чем. Просто бегу за Фильфиневичем. Словно подростки прыгаем через лужи, нарушая своим хохотом покой ночного города. Уже сейчас знаю: сколько бы мы жизней не прожили, этот вечер будет одним из тех, что остается в памяти навечно.

Быстро получаем номер. Продолжая пересмеиваться, поднимаемся на нужный этаж.

— Администратор смотрел на меня, как на ту самую «Красотку»… — подмечаю, едва выходим из лифта.

— Не может быть, — протягивает Дима с ухмылкой.

— Конечно, может, мистер Совершенство!

— Это ты про мои манеры?

— Про все!

— Хорошо, что ты уже знаешь, какая я в действительности свинья, — вздыхает с показным облегчением, не теряя тех самых манер. — Еще прекраснее, что, несмотря на это, любишь меня.

Я краснею, осознавая, что он только что добил, как смертельная доза алкоголя.

— Мечтай! — выпаливаю, не наскребя в себе силы признать столь очевидную вещь. Чтобы уйти от темы, с издевкой передергиваю сказанное им у ресепшена: — «Я всегда беру люкс»! И часто ты по таким местам таскаешься?

Дав волю эмоциям, стукаю Фильфиневича кулаком в плечо. Он ржет. Понимает ведь, что ревную. Привлекая к груди, обнимает.

— Кто твой «папочка»? — рыкает, нахально шлепая меня по заднице.

— Фу, какая пошлость! Хорошо, что я с тобой порвала! — выстреливаю, отталкивая его, но спектакль проваливается, потому как следом прорывается смех.

Димка, конечно, тоже ржет.

А потом… Успокоившись, гипнотизирует взглядом.

— Ты не рвала со мной, — тянет с расстановкой.

Я квакаю, прекращая хихикать.

И абсолютно невпопад толкаю:

— Угу.

Ни «нет», ни «да». Нейтрально. Вроде бы.

— Мы не расставались, — уточняет Фильфиневич еще строже.

Еще ближе.

— Угу, — повторяю, заторможенно моргая.

— И никогда не расстанемся.

— Угу.

Видели когда-нибудь, как два пьяных человека пытаются вести глубокий разговор? Один в один! Только мы конкретно в этот момент охренительно трезвы.

— Я отпустил. Но ты не ушла, — выдает Дима, смахивая пальцем прядь с моего лба. Я замираю, переставая дышать, но он сразу же убирает руку. Прижимая к своей груди, слегка сминает ткань рубашки. — Ты была здесь, — заявляет внушительно. — А я? — спрашивая, пальцами той же ладони надавливает в районе моего сердца. — Был здесь?

— Конечно.

На этот раз четко. Без попыток отшутиться, увильнуть или спрятаться.

Входим в номер.

Дверь захлопывается, и он меня тут же прижимает к стене. Но дальше… Я действую на опережение — иначе говоря, теряю контроль. Хватаю Фильфиневича за ворот, тяну на себя. Губы находят губы, встречаются языки, и начинается лихорадка. Целуемся, как будто пытаясь вырвать друг у друга долги.

«Полетели штрафные», — звучит в моей голове голосом Димы так четко, словно он реально это сказал.

Отчаянно. На грани удушья. Насыщение не приходит. Вместо него — ломающая позвоночник дрожь, разбивающие мышцы спазмы, глушащий мысли гул.

Фильфиневич срывается на глубину. Нападает без шанса на передышку. Жадно, требовательно, врезаясь с такой силой, что только стоны проходят. В этом бешеном и смятенном терзании ртов нет места осторожности.

Пьем друг друга — губами, языками, зубами, каждым затаившимся нервом. Притягиваемся, пока боль от грубости рук и давления тел не перекрывает голод, даря нам двоим фантастическое счастье.

От него задыхаемся. Снова смеемся. Рассыпаемся.

— Что допустимо? — сипит Дима, сминая платье на моих бедрах. — Все?

Я не могу говорить.

Боже… Ни слова…

— Ты… — выдыхаю, не в силах закончить.

— Я, — шепчет он мне в губы.

— Немедленно… — требую, содрогаясь.

— Что?.. — слышу в его голосе усмешку, но кроме нее присутствует тяжесть.

— Сделай…

— Продолжай.

— …так…

— Как?

— …чтобы я кончила…

— Пальцами? Языком? Членом? — дробит он почти так же резко.

— Членом…

Дима резко втягивает воздух, и я чувствую, как его мышцы напрягаются. Пальцы крепче сжимают мои бедра, а губы почти касаются губ, но сейчас не целуют, мучая, доводят до безумия.

— Ты уверена? — расплавленная сталь его голоса обжигает мое сознание.

— Увереннее не бывает, — бьюсь дыханием о его рот. Извиваюсь, намереваюсь стереть границы между нами. Мешает все — невидимые стены, одежда, кожа. — Зачем я здесь, по-твоему?

— Ложись, — распоряжается совсем другим тоном.

Глухо. Властно. Безапелляционно.

Я радостно киваю. Так опрометчиво действую, снимая платье, будто завтра мне не надо будет в нем же выходить из номера. Отбрасываю и падаю на кровать. Уже когда стягиваю трусы, Фильфиневич врубает свет.

Впиваясь взглядом, хищно хватается за ремень.

— Извращуга… — продолжаю играть.

Стеснения нет, как и сомнений.

Ноги сгибаю в коленях и раздвигаю. Наслаждаюсь моментом, зная и видя, как ему нравится смотреть на меня.

— Я красивая?

Хоть и говорил уже, хочу слышать снова и снова.

Дима это понимает.

— Ты красивая, — заверяет голосом и взглядами подтверждает.

Порочно ласкаю себя — сначала между складок, показывая, сколько там влаги собралось, а после, размазывая ее, натираю соски.

В дверь стучат.

— Это, вероятно, обслуга… — охаю я, не прекращая рукоблудие. — Лед, клубника, шампанское…

— Хочешь?

— После…

— Оставьте у двери, — кричит Фильфиневич, не оборачиваясь.

Все стихает.

И у Димки срывает тормоза. У меня тоже, как только он опускается сверху, сжимает всю, топит в раскаленной страсти.

Атмосфера номера становится живой, хлипкой. Виной тому наши вздохи, стоны, бессвязный шепот.

— Насквозь тебя…

— И я… Насквозь…

В груди активируется что-то древнее, томительное, нуждающееся в освобождении. Но сколько мы не выдаем эту первозданную силу, едва Дима толкается внутрь меня, происходит пожар.

Микроклетки. Микроволокна. Микрочастицы. Все вспыхивает.

Это поджог.

Приподнимая таз, с протяжным стоном раскрываю бедра шире, чтобы он мог растянуть, войти до упора, до щелчка сомкнуться… Намертво.

Под ресницами собираются слезы.

— Быстрее… — командую отрывисто. — Еще… Еще… — шепотом, но внутри звучит как крик.

Фильфиневич рычит, стонет, ускоряется... Вбивается так горячо и туго, что кажется, останется во мне навсегда.

Я не против.

Ох, какая блаженная пытка. Каждый толчок завершает сладкая судорога. На двоих одна тряска. Сумасшествие, которое мы заслужили. Потому как я уже не знаю, где заканчиваюсь я и где начинается он.

Целое.

Двигаемся в откровенном первобытном ритме. Все остальное перестает существовать. Есть только жар, запахи, стоны, удовольствие. Та самая идеальная смесь духовной легкости и физического напряжения. Заряжаемся по полной, хоть Дима и трахает с паузами, чтобы раньше меня не кончить.

Глажу его, подбадриваю и подзадориваю:

— Дима… Димочка… Ты мой герой… Господин… Владыка…

Каждое движение — шаг по минному полю. Мы балансируем, принимая старые и открывая новые ощущения, пусть и рвет по швам.

Главное, что…

— …обоюдно… — шепчу пронзительно.

— Все? — хрипло уточняет Дима, не сводя с меня взгляда.

— Все, что ты говорил… Неукротимо. Ненасытно. Жгуче.

Его темные глаза мерцают, заливая меня светом такой любви, что ослепнуть — это меньшее, что может случиться. Заражаюсь ею, как радиацией. Фонить начинаем незамедлительно.

— Я тебя отпускать не хочу…

Я тоже не хочу, чтобы это заканчивалось, но его мощная длина и моя пульсирующая глубина не оставляют выбора. Дима чует нарастающий накал, сжимает мои бедра сильнее, припечатывает меня к простыням, меняет угол… И я разрываюсь.

Выпущенная наружу энергия бьет через край, ударяя в каждую клеточку тела беспощадным жаром. Впечатываясь в мои губы, Фильфиневич шепчет что-то грубое — рвано, голодно и жестко. Понимает, что прямо сейчас я полностью его. Безраздельно. Еще несколько выпадов и внутри меня становится настолько горячо, мокро и тесно, что невозможно терпеть. Невозможно терпеть его оргазм, не разрываясь во второй раз.

А после… Прокрадывается вид реальности. Тот, который вбирает в себя ложь, гнев, боль, обиды, жажду мести. И наступает очищение. В нем нет победителей, но это было важно раньше. Сейчас ценна только правда.

О нас.

О том, что даже через века, совершив не одну изощренную попытку уничтожить друг друга, мы, наконец, остались вдвоем. Остались вопреки. Остались нерасторжимо.

Остались, потому что время, судьба, сложности и ошибки были лишь лабиринтом, в котором мы кружили, пока не дошли до одной-единственной истины.

Мы есть друг у друга.

Даже когда пытаемся против. Даже когда причиняем боль. Даже когда страдаем. Даже когда умираем.

Мы есть.

А финал невозможен там, где начинается нечто большее, чем просто жизнь.