В активном поиске новогоднего чуда

ГЛАВА 19

КЕНЗИ

Я едва могу перевести дух.

Наблюдать за тем, как обычно уверенный в себе, способный, чертовски сексуальный мужчина изо всех сил пытается сохранить равновесие на льду, должно быть, способ Бога уровнять игровое поле для остальных нас.

Верный своему слову, Эндрю не жаловался. Но с той минуты, как он надел прокатные коньки и мы вышли на лед, стало очевидно, что он предпочел бы оказаться где угодно, только не здесь.

— Хочешь, я принесу тебе одну из тех штук, которые толкают дети, чтобы научиться кататься? — я ухмыляюсь ему, пока какой-то десятилетний паренек проносится мимо слишком близко, заставляя Эндрю размахивать руками, прежде чем он вновь обретает равновесие.

Едва оправившись от опасности падения, он хмуро смотрит на меня.

— Если ты это сделаешь, договор аннулируется, и я абсолютно точно начну жаловаться.

Я поднимаю руки и подкатываю к нему.

— Может, попробуешь снова покататься по-настоящему, вместо того чтобы стоять на одном месте? Получится лучше, если дашь себе шанс найти равновесие.

Он с шумом выдыхает, и воздух перед ним застывает инеем.

— Настаиваешь.

— Да. Просто думай об этом, как о маленьких шажках, но не поднимай ноги. Просто скользи ими вперед.

Он кивает и движется вперед. Сначала медленно. Очень медленно. Я качусь перед ним лицом к нему, катаясь задом наперед.

— У тебя отлично получается. — я хлопаю в рукавицах, чтобы подбодрить его, и он смотрит на меня из-под нахмуренных бровей. — Я серьезно.

— Кажется, я только что видел, как одна из «Золотых девочек» меня обогнала.

Я смеюсь и оглядываюсь через плечо, чтобы не врезаться в кого-нибудь.

— Просто продолжай.

С видом разочарования он так и делает. Постепенно набирая скорость и становясь немного увереннее.

То есть до тех пор, пока тот же самый мальчишка, что пронесся мимо него, не делает это снова, на этот раз еще ближе, чем прежде. Руки Эндрю мелькают, как крылья ветряной мельницы, прежде чем срабатывают мои собственные инстинкты, и я тянусь к нему. Но я недостаточно быстра, чтобы спасти его. Его ноги выскальзывают из-под него, и я лечу назад вместе с ним.

Мы с глухим стуком приземляемся на лед, Эндрю внизу, а я сверху.

— Ты в порядке? — говорит он, пока мое лицо уткнулось в его пальто.

Я поднимаю голову и смотрю на него. Когда наши взгляды встречаются, мы оба не можем сдержать смех. Никто из нас не двигается, пока не становится очевидно, что я лежу на нем, мое тело прижато к его.

— Полагаю, мне стоит подняться. — мой голос прерывист.

— Конечно, да.

Чертовски неловко пытаться слезть с него в коньках. Последнее, чего я хочу — это порезать какую-нибудь важную часть тела. Как только я встаю, я протягиваю руку Эндрю, но он игнорирует ее и умудряется подняться самостоятельно.

— С тебя хватит? — спрашиваю я.

— Верная догадка. Не уверен, что моя задница выдержит еще. — он потирает одну половинку своей задницы в перчатке.

— Что ж, мы не хотим, чтобы твоя задница страдала. Давай выбираться отсюда.

Мы выбираемся со льда, возвращаем прокатные коньки и затем отправляемся на рождественскую ярмарку, расположенную на аллеях парка. Это вдохновленный Европой рынок под открытым небом, где все продавцы находятся в маленьких стеклянных домиках и продают в основном изделия ручной работы.

— Не возражаешь, если мы сначала возьмем горячего шоколада? Я замерзла, — говорю я.

— Что за рождественский рынок без горячего шоколада, верно?

Я толкаю его плечом.

— Вот теперь ты меня понимаешь.

Мы подходим к первому ларьку с едой, где продают горячий шоколад и ждем в очереди своей очереди, чтобы сделать заказать. Получив наши стаканчики, мы отходим в сторонку, в стороне от потока людей, чтобы подуть на них, пока они не остынут достаточно, чтобы пить.

— Ты ищешь что-то конкретное, пока мы здесь? — спрашивает Эндрю.

— Не особенно. У меня уже много покупок сделано. — я снимаю крышку с напитка и осторожно дую на пенку сверху.

— Почему меня это ни капельки не удивляет? — отвечает он с покачиванием головы, а я в ответ закатываю глаза.

— Но если я увижу что-то, что, как я думаю, человеку понравится, я это возьму.

— Спорю, ты отлично умеешь выбирать подарки, не так ли?

Я ухмыляюсь.

— Может, мне говорили об этом пару раз. А как насчет тебя? Тебе нравится дарить подарки, или ты и в этом Гринч? — я подмигиваю, чтобы он знал, что на самом деле не считаю его бессердечным и что я просто шучу.

Он пытается сделать глоток горячего шоколада, но отдергивает назад с ругательством.

— Черт возьми. Эта штука чертовски горячая.

— Я же говорила, что нужно дать ему остыть, прежде чем пить.

Он игнорирует мой ответ и отвечает на мой предыдущий вопрос.

— Мне безразлично дарение подарков. Ты уже знаешь, что я считаю Рождество чрезмерно коммерциализированным. Но я согласен с мнением, что если ты находишь что-то, что, как ты знаешь, понравится другому, то приятно дарить это им. Я просто не думаю, что ты должен быть обязан найти что-то для кого-то. Зачем покупать что-то для кого-то

просто, чтобы вычеркнуть это из списка, а не потому, что это было искренне от всего сердца? — он снова тянется сделать глоток своего

напитка.

Неужели этот человек ничему не учится?

— Что ты собираешься подарить Дарле на Рождество?

Он вздыхает.

— Я хотел бы подарить ей лоботомию.

— Эндрю! — я смеюсь и шлепаю его по предплечью.

— Честно, если бы ты видела, с чем я имею дело изо дня в день, ты бы согласилась.

Я снова дую на горячий шоколад, затем наклоняюсь, чтобы сделать маленький глоток. Уже лучше, так что я делаю полный глоток и снова накрываю крышкой. Жидкость все еще обжигающе горячая, но терпимо.

— Мм, как вкусно.

— У тебя немного… — Эндрю указывает на свою верхнюю губу.

Я провожу языком, пытаясь убрать шоколад, но Эндрю качает головой, его глаза пристально сфокусированы на моих губах.

— Дай я. — он наклоняется и использует большой палец, чтобы стереть шоколад с уголка моего рта.

Желание приоткрыть рот и обхватить кончик его большого пальца почти непреодолимо. То есть, что, черт возьми?

— Спасибо, — тихо говорю я и отвожу взгляд. В конце концов, собравшись с мыслями, я даю ему небольшую улыбку. — Готов пойти исследовать магазинчики?

— Определенно. — он выглядит таким же нетерпеливым, как и я, чтобы забыть о том, что только что произошло.

Мы бесцельно идем по дорожке между маленькими стеклянными домиками, заглядывая то в один магазин, то в другой, пока не натыкаемся на один, где продают винтажные рождественские украшения.

— О, мы обязательно должны зайти сюда. — мы уже выпили свой горячий шоколад, поэтому я тащу Эндрю в стеклянный домик осмотреться.

Он усмехается, привыкнув к моему энтузиазму, я думаю.

Поздоровавшись с продавцом, я оглядываюсь, восхищаясь товарами, пока не поворачиваюсь и не вижу на одном из столов зеленую керамическую

рождественскую елку с лампочками.

Я прикрываю рот рукой.

— О боже.

— Что случилось? — Эндрю подходит ко мне.

Слезы щиплют глаза, когда на меня накатывает волна воспоминаний.

— Кензи, ты в порядке? — его голос тихий, словно он боится спугнуть меня.

Я киваю.

— Все хорошо. Просто эта елка напоминает мне о моих бабушке с дедушкой и рождественских праздниках, которые я проводила с ними.

Я дотрагиваюсь до одной из лампочек, вспоминая, как бабушка всегда позволяла мне вставлять их каждый год, когда я приезжала к ним в дом.

— Твоя семья проводила Рождество с бабушкой и дедушкой?

Ностальгия накрывает с головой, и вдруг пространство кажется слишком тесным, жарким и душным.

— Пошли. — я выскакиваю из магазина в толпу людей, идущих по центру между домиками.

— Кензи. — Эндрю берет меня за руку выше локтя и отводит в сторону, чтобы мы оказались в стороне от потока, заставляя меня остановиться. Его взгляд метается по моему лицу, словно он ищет разгадку, в чем моя

проблема. — Что происходит?

— Ничего, я в порядке.

Его губы сжимаются в тонкую полоску.

— Если ты не хочешь говорить об этом, так и скажи. Но не стой здесь и не притворяйся, что все в порядке, когда это явно не так.

Такое его отношение — первый проблеск за долгое время того Эндрю, с которым я встретилась в первую ночь.

— Эта елка очень похожа на ту, что была у моей бабушки, только у нее была белая. Она украшала свой дом до последней веточки праздничным декором, и эта елка была моим абсолютным фаворитом из всего. Увидев

ее, я просто вернулась в прошлое, вот и все.

Эндрю смотрит на меня, ожидая продолжения, и я продолжаю.

— Они оба умерли с разницей в полгода несколько лет назад. Увидев такое яркое напоминание о моей бабушке, я снова почувствовала ту боль, понимаешь?

Он хмурится и кивает.

— У тебя сейчас есть эта елка?

Я качаю головой.

— Нет, мои родители поехали в Колорадо разбирать вещи моих бабушки и дедушки после того, как бабушка умерла, и хотя это была единственная вещь, которую я попросила их отложить для меня, они забыли. Ее либо отдали на благотворительность, либо выбросили, они сами не были уверены.

Его челюсть напрягается.

— Это хрень собачья.

— В общем, да. Она бы не вернула бабушку назад, но ставить ее каждое Рождество было бы приятным напоминанием о ней, понимаешь?

Он кивает.

— Ты уже знаешь, как я себя чувствовала в детстве. Время, проведенное в доме моих бабушки и дедушки, было одним из самых счастливых в моей жизни. Я всегда чувствовала себя там в безопасности, принятой и любимой.

— Вот почему ты так любишь Рождество. — он говорит это больше для себя, чем для меня, но я все равно киваю.

Он хмурится, и морщинка на переносице углубляется.

Я изучаю его лицо.

— Что? Почему ты так на меня смотришь?

— Потому что теперь я чувствую себя еще большим мудаком, чем обычно. — он обхватывает одной рукой затылок и морщится.

— Я не понимаю.

— Я поливал Рождество грязью, пытался заставить тебя чувствовать себя глупо из-за твоей любви к нему. Боже, ты должно быть, думала, что я полный придурок.

Я мягко улыбаюсь.

— Ты не знал. Кроме того, мы уже прошли через это, верно?

— Полагаю, я прошу прощения. — он притягивает меня к себе в объятия.

Даже через его пальто я чувствую, насколько твердая его грудь под ним.

И что еще страннее, чем то, что он меня обнял, так это то, что в этом нет ничего странного или неловкого. Каким-то необъяснимым образом это кажется почти правильным.