В большом чуждом мире

XIV. Бандит Доротео Киспе

Однажды июньской ночью в черное небо взвился мерцающий, словно звезда, язык пламени. Это Валенсио, выполняя приказ Дикаря, разжег костер на горе Руми и возвестил тем самым, что у Касьяны родился сын.

Пламя полыхало часа два — хворосту и соломы было много, — и всякий, кто бодрствовал среди объятых тьмою скал, подумал бы, завидев его, что какой-нибудь пастух решил согреться или одинокий путник стряпает себе еду.

Но Дикарь костра не видел, и разбойники не видели. Дикарь сидел в тюрьме, а другие погибли или разбежались. В свое время мы еще поговорим о Дикаре, пока же сообщим, что он спит за тюремными стенами, и чудом еще не в гробу и не в чистом поле, как подобало бы побежденному разбойнику. Доротео же тем временем упорно продвигается на север, а с ним Элой Кондоруми, Адвокат, Эмилио Лагуна и еще один бандит, прозванный «Белым». Херонимо Кауа погиб в бою.

Топот копыт прорвал плотную тьму. Доротео втянул голову в плечи, сжались и его товарищи, и никому из них нет дела до слабого, далекого огня. Сердца их вмещают лишь ненависть. Сейчас незаметно, что лоб у Доротео прорезан глубоким шрамом — память о поединке, но никакая тьма не скроет злого, безрадостного блеска. его горящих глаз. Бандиты бежали в последнюю минуту, когда уже все было кончено. Херонимо умер у Доротео на руках, и пришлось его бросить в пампе, иначе бы их переловили. Мысли о добром друге, честном общиннике, верном товарище саднят душу и мучают так сильно, что утишить их можно лишь вражьей кровью.

Они ехали два дня, воровали в поместьях коней и добрались наконец до предгорья Руми. Поначалу им хотелось заглянуть в деревню, но они подумали, что не смогут поговорить ни с женой Херонимо, ни с Касьяной, ни со своей родней, одно горе принесут, да и повредят общине. Пропала вся добыча, не было и денег — зачем же людей бередить? К тому же неподалеку была не только деревня: в Мунче обитал один из главных виновников их беды.

Они спустились в низину, и Доротео приказал Белому:

— Поедешь в Мунчу. Явишься в лавку к Сенобио Гарсиа, пропустишь рюмочку-другую и поглядишь, там ли он. Пойдешь к вечеру, вернее будет. Да еще купи нам бутылочки две, давно пора подкрепиться.

Ему дали лучшего коня, он оставил им свое ружье и вечером спешился с самым невинным видом у дома Сенобио Гарсиа. В выцветшем, пыльном городке, пропахшем каньясо, все так же благоухали гвоздики сеньориты Росы Эстелы, а сама она сидела среди цветов, пристально глядя на площадь черными глазами, и губы ее, подобные нежной гвоздике, готовы были сложиться в улыбку. Однако долгожданный жених все не являлся. Родители внушали ей сызмальства, что красота дает ей право на особую судьбу, и, предвкушая свое торжество, она воинственно презирала всех жителей Мунчи, в том числе и женщин. Жалкие людишки, только и знают, что пить каньясо да носить воду! Все шло превосходно в доме Гарсиа, когда началась тяжба с Руми. Сам дон Альваро Аменабар-и-Ролдаи дважды посетил Сенобио, чтобы побеседовать по делу, а сын его, дон Фернандо, зачастил к Росе Эстеле и говорил с ней о более приятных вещах. Барышня играла на гитаре, кавалер пел нежные песни. Все шло на лад, и он вот-вот должен был объясниться. «А что ж? — думали родители невесты. — Она красива, он богат». Сама Роса Эстела ни в чем не сомневалась, но несчастные события в Руми безжалостно разрушили ее мечту. Дон Альваро лишил ее отца благоволения и потребовал денег за то, что скот ел его траву, а дон Фернандо исчез. К тому же разобиделись и жители Мунчи, — Сенобио обещал, что скот будет пастись бесплатно, а им пришлось платить вдесятеро. Они и раньше недолюбливали своего губернатора, а сейчас отправили делегацию в столицу провинции с доносом на него. К довершению всех бед, служанка нагло пригрозила Росе Эстеле, что не будет носить ей воду. Сеньора Гарсиа молилась и ставила свечи святой Рите, Сенобио пил, Роса Эстела гневно топала ножкой, но потом все же успокаивалась и снова качалась в качалке среди гвоздик. В этот вечер, заслышав конский топот, она приготовила было лучшую из своих улыбок, но вовремя одумалась и сухо усмехнулась. Мерзейший субъект — правда, с синими глазами — появился из-за угла и остановился перед их домом. Волосы у него были длинные и грязные, одежда — и того хуже. Взглянув с восторгом на молодую хозяйку, он прошел, звеня шпорами, в лавку, сел на ящик у стойки и спросил полбутылки каньясо. Пил он умеючи, понемногу, смакуя и похваливая, а парень, наливавший ему, и двое посетителей удивленно поглядывали на странного посетителя.

— Вы откуда будете? — неназойливо спросил продавец.

— Из Уйюми. Я давно здесь не был, а сейчас вот работу ищу. Дон Альваро мне обещал…

— М-да…

— Дон Сенобио дома? — спросил пришелец, отпив еще глоток. — Мне говорили, он хорошо каньясо гонит, а я и сам в этом смыслю…

— Сейчас его позову, — сказал продавец и юркнул в хозяйские комнаты.

Вскоре явился дон Сенобио — по-домашнему, без пиджака, весь красный, потный и не слишком трезвый. Он сдержанно побеседовал с гостем, нанять его не пожелал— пока что людей у него хватает — и обещал позвать, если будет нужно. Белый сообщил свое имя. Любопытная сеньора Гарсиа заглянула в дверь. Бандит сразу понял, почему так хороша ее дочка — видно было, что эта старая женщина отличалась некогда поразительной красотой, и удивился, как она вышла за дона Сенобио. Белый не знал, что на родине ее, в Селендиие, все женщины красивы, а молодой Гарсиа отрекомендовался ей богатым помещиком. Хозяйка внимательно посмотрела па гостя, отдавая для вида распоряжения продавцу: «Вон там, где сидит сеньор, надо бы стулья поставить». Потом кликнула дочку, и та прошла к себе, покачивая бедрами под большой шалью с кистями. Сенобио вернулся к своим трудам. Час был поздний, каньясо кончилось, и Белый спросил еще две бутылки, всячески показывая, что зайдет сюда снова. Когда ушли и посетители и продавец, хозяева принялись обсуждать подозрительного незнакомца.

— Ты что, не видишь? — ворчала сеньора. — Это же разбойник, сущий бандит.

— Ох, опять ты за свое! Все тебе бандиты да бандиты… Я с ним говорил. Он разбирается в деле и хочет работать…

— А если он из банды Дикаря? У него повадки разбойничьи…

— Дикаря отогнали к югу. Вчера прислали подкрепление, и сегодня этого гада, наверное, уже на свете нет…

— Не знаю, не знаю… как бы не стряслось беды…

— Не волнуйся, ко мне они не сунутся!

— Ах, Сенобио! Пришли же они в Умай.

— Пришли и ушли… И потом у меня есть карабин, память о доне Альваро… Я сам уложу троих-четверых, да и народ поможет…

— Ах, Сенобио, Сенобио!..

— Не причитай! — крикнул разгневанный и несколько напуганный Гарсиа, выключая перегонный куб.

В полночь бандиты подъехали к городку. Доротео остановил коня и сказал:

— Если со мной что случится, все знают, что делать. Ты, Адвокат, и ты, Эмилио, пойдете в кабачок и поговорите с хозяином. Кондоруми и Белый отправятся на север добывать деньги, и если один погибнет, другой все равно будет выполнять приказ. Если уцелею — я пойду с ними. Остальным — действовать, как велел Дикарь. А сейчас — все в город, да палите вовсю, пускай думают, что нас много. Окружаем дом, убиваем Сенобио и все уносим. А эту красотку Росу Эстелу первому оставьте мне…

Доротео пустил коня в галоп, и все поскакали за ним. В ночи загрохотали выстрелы, и испуганные жители Мунчи решили, что на них напала целая банда. Разбойники ворвались в губернаторский дом, посрывав замки и задвижки. Губернатор не только не успел сиять со стены карабин, но даже и штаны натянуть, и в ночном белье выскочил во двор. Двое бандитов выстрелили в белое пятно, мелькающее в темноте. Сенобио перемахнул через забор и побежал в поле. Преследователи не отставали, — они мчались по пыльному предгорью, цепляясь за густой кустарник. Пули свистели над головой Сенобио, силы оставляли его, сердце выскакивало из груди, он задыхался. Дорога теперь шла в гору, и под ногами были одни острые камни. Пуля раздробила выступ скалы, осыпав беглеца градом осколков, он отпрыгнул и угодил в яму. Камни завалили Сенобио, в кровь изранив лицо. Ужас объял его — бандиты и впрямь напали, и сейчас застрелят. Но вдруг он понял, что в яме его могут нс заметить. Затаив дыхание, он притаился, и преследователи проскочили прямо над ним; на голову ему сыпалась галька, летевшая из-под копыт. Ночь была темная, вдали все еще громыхали выстрелы. Сенобио не решался выйти из укрытия, но тревога за семью и за свое добро отравляла радость спасения. А между тем в доме сеньорита Роса Эстела одевалась, чтобы бежать, когда дверь в ее комнату с треском распахнулась и появился страшный человек. Крик ужаса вырвался из ее груди. Перед ней стоял бандит Доротео Киспе: нечесаная голова, узкий лоб, пересеченный шрамом, глаза, налитые злобой и вожделением, крючковатый нос, оскаленный рот, хищные зубы, вернее — клыки. Да, это был зверь, готовый к прыжку. В руке он держал нож. Вне себя от страха, она повалилась на кровать. Золотистый свет лампы озарял ее прекрасное смуглое тело. Из других комнат неслись вопли сеньоры и прислуги.

Когда все стихло и Сенобио решился войти в дом, женщины стенали, ларец, в котором хранились пять тысяч, был пуст, все было перевернуто, из пробитых пулями бочек хлестало каньясо.

Соседи и пальцем не пошевелили из страха перед бандитами и из неприязни ко всему семейству Гарсиа. Теперь они стояли с лицемерно сокрушенным видом; на самом же деле они пришли разузнать все из первых рук. «Ах, какое несчастье! Сломан змеевик, в бочках ни капли каньясо, кровать Росы Эстелы залита кровью! Вся прислуга разбежалась! И деньги исчезли! Какое горе!»

Ранним утром следующего дня сеньора Гарсиа, стоя на коленях перед святою Ритой, исступленно молилась; Роса Эстела, бледная и притихшая, ждала у колодца, с большим кувшином в руках, а Сенобио чинил змеевик и бочки. Невеселые мысли мешали ему работать. Власть он навечно потерял, деньги тоже, лавка разорена, Росу Эстелу уже не выдать замуж… Всю жизнь бился он в этой пустыне, по монетке сколачивал свое счастье, терпел попреки жены, так и не простившей ему, что он выдал себя за помещика, — а теперь все ни к чему. Сердце его иссохло, как эта земля, и ни в чем уже не найдет он успокоения. В углу лавки гордо высились уцелевшие бутыли. Сенобио жадно выпил полбутылки, передохнул и допил до конца. Зачем же было так стараться в этой собачьей жизни? Он бросил змеевик, пнул ногой бочку и снова принялся за каньясо…

День за днем Доротео Киспе с товарищами напрасно устраивали засады в пуне. Мимо проходили индейцы, беззащитные женщины — народ все с виду несчастный. При всей своей нужде в деньгах Доротео не трогал индейцев, чем отличался от своего учителя, который, как мы помним, напал когда-то на него. Он еще не забыл, как худо живется индейцам, и память эта жгла ему сердце. Четыре тысячи из пяти, взятых у Гарсиа, разбойники послали Дикарю на адвоката и, если выйдет, на побег, а одну разделили между собой. Иногда они просили у путника еды и платили ему, иногда заходили к пастухам и платили за вареную картошку. И путники и пастухи, испугавшись поначалу, потом удивлялись и не могли понять, что же это за люди. Вроде бы — разбойники, а честно платят. С виду они страшные, один — вылитый медведь, другой огромный, а тот, что с синими глазами, — очень уж грязный и в лохмотьях. Кони и оружие у них хорошие… Бог их знает, кто они такие! Надо сказать, Белый не стал бы платить и смеялся над глупой щепетильностью своих собратьев, но Доротео очень ловко владел ножом, а Кондоруми отличался бычьей силой, так что приходилось молчать. И вот шли мимо бедные путники, пролетали кондоры, дул ветер, текло время, а разбойники все ждали случая, и казалось, он никогда им не представится. Как вдруг однажды под вечер Киспе проворчал:

— Глядите…

Вдалеке, на извилистой тропке, появился тощий всадник с двумя огромными котомками, перекинутыми через седло.

— Вроде Волшебник, — сказал Белый.

— Он самый, — подтвердил Кондоруми.

Они вскочили на коней и понеслись ему навстречу. Это и впрямь был Волшебник. Завидев их, он придержал клячу.

— Привет, Волшебник! — весело сказал Доротео, а товарищи его тем временем встали по обе стороны торговца. — Мы тебя давно ждем, а ты все не едешь…

— Кто вы такие? Что вам нужно? — забеспокоился торговец, хотя ружья в руках незнакомцев подсказывали ему ответ.

— Дикарь поручает тебе кое-что продать. Мы — его люди.

Волшебник приободрился. Быть может, общинники не обратили особого внимания на его предательство. Быть может, Дикарь их убедил, ведь он Дикарю нужен… Волшебник и вправду перепродавал награбленное добро. Вести о гибели Иньигеса и об исчезновении надсмотрщика, заподозренного в наушничестве, испугали его и, на случай если разбойники знают о его делах с Аменабаром, он подался на север. Однако вроде бы дело не так плохо.

— Ладно, я все сделаю, — сказал Волшебник.

— Давай, давай, — подбодрил Доротео, но приветливость его как-то не вязалась с явной враждебностью Кондоруми и брезгливой насмешливостью Белого. Тут Киспе злобно рассмеялся, и Волшебник понял, что окружен бандитами. Птичьи глазки искательно заметались, но, увидев неумолимые лица, он потянулся было за револьвером. Однако Кондоруми перехватил его руку, а Белый вырвал револьвер из кобуры. Потом Кондоруми столкнул его с лошади, и тощий торговец шлепнулся на землю. Перепуганная лошадь отскочила в сторону и остановилась, тревожно прядая ушами. Волшебник встал и решил поразить своих противников храбростью.

— Эх вы, трусы! — крикнул он. — Будем драться один на один! Кто хочет?

Он скинул пончо с плеча, но Доротео Киспе, вплотную подогнав к нему лошадь, стегнул его поводьями по спине.

— Трусы? А ты не трус? Ходил к нам, как друг, все разнюхал и донес помещику! Мы все знаем, ты нас предал…

Волшебник взглянул па землю, но ни в траве, ни на тропке не было камней.

— Прикончить его? — спросил Белый, берясь за карабин.

— Нет, он быстрой смерти не заслужил. Эй, пошевеливайся! — крикнул Киспе, приставив к спине Волшебника дуло карабина, и приказал Кондоруми: — Возьми-ка его лошадь.

Они сошли с тропинки. Киспе гнал торговца, как скотину, то и дело тыча в него дулом, но тот не очень торопился, надеясь, что кто-нибудь им встретится. Иногда путники собираются вместе, чтобы пройти опасное место в горах. Они бы его защитили. Но никто не появлялся, вокруг было пусто. Черные скалы замерли, словно в отчаянии, сухая трава печально шуршала под ногами, и только июньское небо безмятежно синело… Они подошли к подножию горы, где земля была усыпана камнями, и Волшебник задумал пробить Доротео голову, прежде чем умереть самому. Но Киспе свернул в другую сторону, к ущелью, где дорога была гладкая, и всякая надежда пропала. Куда же они идут? Он подумал, что бандиты собираются сбросить его в пропасть, но они пошли по равнине.

— Деньги есть? — спросил Доротео.

— В котомке кое-что есть, а вообще я их держу в Трухильо, в банке.

И у него забрезжила новая надежда.

— Не убивайте меня, — попросил он. — Доведите меня до города, я получу деньги и дам вам выкуп двадцать тысяч. Не прогадаете.

— Гм, — буркнул Доротео, но, подумав, сказал: — Еще заманишь нас в ловушку, и мы вместо банка угодим в полицию… Хватит с нас и того, что у тебя в тюках…

Трава была высокая и колкая, равнина сияла на солнце. Иногда черно-красный булыжник, точно гигантская бородавка, вырастал на лице равнины. Вдалеке вереницей шествовали горы. Вдруг показалось болото, и отряд направился прямо к нему. Неужто они хотят его утопить? Волшебник подумал, что лучше уж умереть под пулями, чем глотать грязь, но, быстро оглянувшись, увидел, что Белый уже разматывает лассо и синие глаза, мрачные, как само болото, пронизывают его насквозь. Они уже подходили к черной топи, где мерцала грязная вода. В середине было довольно глубоко, и вода там даже отливала чистой голубизной. На берегу валялись белые кости и череп — останки коровы, сунувшейся сюда в надежде напиться. Стервятники, пожравшие добычу, разносили кости по равнине. Волшебника затошнило, его охватил леденящий страх. Трое бандитов стояли у него за спиной, и он, обернувшись, умоляюще взглянул на них.

— Входи! — крикнул Доротео.

— Пристрелите меня лучше… — взмолился он.

— Входи, говорят тебе! Кондоруми, слезь-ка да отруби ему руки, если он не хочет окунуться…

Кондоруми спешился, взмахнул мачете и приблизился к Волшебнику. Торговец, весь дрожа, полез в тину. Его длинное тело в желтоватом костюме погружалось все глубже, а обезумевшие глаза глядели то на топь, то на людей и не находили утешения. Люди смотрели на него с жестокой радостью, топь делалась все мягче и жадней. Торговец остановился, но болото засасывало его, и он погрузился по пояс. Повернуть назад он не смел, да и не смог бы: топкая грязь сковала ему ноги, и любое движение еще больше губило его. Доротео подумал, что шляпа торговца не утонет и останется уликой.

— Сними шляпу, — приказал он, — и утопи.

В полном отчаянии Волшебник снял белую соломенную шляпу и сунул ее в воду, то ли надеясь своей угодливостью пробудить во врагах жалость, то ли просто слепо повинуясь им. Болото, зловеще чавкая, безжалостно тянуло его па дно. Он в последний раз взглянул на бандитов, хотел что-то сказать и не смог — так дрожали у него губы.

— Прощай, — жестоко пошутил Белый.

Волшебник бил ладонями по тине в детской надежде на спасение. И вдруг, когда он погрузился до самых плеч, ноги его коснулись чего-то твердого — камня или более плотной глины. Увидев, что он больше не тонет, бандиты переглянулись. Будь он пониже, вода дошла бы ему до ноздрей, а так на поверхности торчала еще вся голова. Лицо его побелело, как у мертвеца, лишь глаза жутко светились. Он уже не дрожал, нервы были парализованы.

— Накинь на него лассо, — приказал Белому Киспе.

Тот ловко метнул лассо, Кондоруми помог ему тащить веревку, и тощее тело, прорезав тину, распласталось на берегу, словно грязный лоскут. Однако Волшебник был жив. Он поднял глаза на бандитов и, плача, взмолился:

— Пожалейте меня.

— Пожалеть? А ты кого-нибудь пожалел за свою жизнь?

И в самом деле он ни разу не испытал жалости. С тех пор, как мучил птицу с подбитым крылом, и до того времени, когда помогал ловить беглых индейцев, обрек целое селение на нищету и на смерть в рудниках, торговец не ведал сострадания. И мысль о гибели стала ему как-то ближе, хотя он и не мог с ней примириться. Волшебник совсем ослаб, пал духом и горько плакал.

— Ну, Кондоруми, покажи свою силу, — сказал Доротео. — Закинь-ка его поглубже…

Кондоруми схватил тщедушное тело, раскачал и швырнул изо всех сил. Волшебник упал шагах в двадцати, и мягкая топь с глухим чавканьем поглотила его. По тине пошли пузыри, словно что-то под ней содрогалось, даже как будто послышался крик, перешедший в хрипение. Но рябь улеглась, лопнуло еще два-три пузыря, и жадное, черное болото обрело былое спокойствие.

Разбойники молча двинулись в путь. Кричала какая-то птица, свистела сухая трава, дальние горы вонзались в чистое небо. На плоскогорье и на болото медленно опускалось неумолимое время.