В лесах Прионежья

СЛОВО ЛЕСОЛЮБА

Бывали ли в нашем Пятницком сосновом бору? Не бывали. Грустно. Такой бор нельзя пройти сторонкой. Послушайте. Как могу, так об нем и поведаю вам. Есть в том бору светлое озерко и часовенка, а дороги к ним две. Можно пройти из деревни Махачево или из Тудозера, а ежели прямиком, то по Косой тропе. Она выведет как раз к озерку. Стоит там часовенка, заросшая мхом. Но красота ее до сих пор сохранилась, чудесная резьба. Говорят, что ферапонтовские мастера ее строили. Никто, конечно, из нас точно не знает, когда она была построена, но былины о ней до сих пор живут. У нас сказывают, что сотню лет тому назад был большой пожар. Горел Благовещенский монастырь на Андомщине. Монастырь был большой, как наседка среди ощипанных цыплят, стоял он в верховьях реки Андомы. Будто бы из церкви во время пожара вылетели три ангела и, разлетевшись в стороны, каждый сел в заказанное ему богом место. Один ангел с подпаленным крылом не мог дальше улететь и упал на землю около большого, светлого ключа в бору. Поэтому ключ назвали Светлым, а попосля тут вырыли озерко, а сосновый бор назвали Пятницким, так как ангел упал в пятницу. К этой часовенке ежегодно в июльскую пятницу собираются богомольцы для того, чтобы умыться святой водой. Богомольцы сначала искупаются в этом озерке, потом наполнят склянки святой водой и несут их домой для исцеления своих недугов.

От часовенки открывался благодатный вид на Пятницкий сосновый бор. Великаны сосны толпились у безымянного ручья, разливая краски на все четыре стороны. Вершины сосен подпирали небо. По обе стороны ручья в весенний разлив играли косачи, наполняя ложбину и весь бор песенным наигрышем. На гладких черничниках да брусничниках в сосняке густо и красиво щелкали мшаники, выговаривая свое сдвоенное «док-док…», а за перевалом бора, в узком болотце, славили весну журавли.

Теперь же бор ушел с лица земли. Его увели бензопила «Дружба», трактор и автомобиль.

Я первый раз в жизни устал глядеть быстрей, чем устали ноги, когда переходил Пятницкий бор. Я долго прислушивался к говору певчих птиц — и не услышал. Хотелось испить студеной воды в ручейке — и не нашел, вода высохла. Видел я в Пятницком бору около старого искырья стадо муравьев, и по тому, как они бойко работали, я понял, что и они оставляют насиженное место, прокладывают себе путь к полесью. Куда же подевалась живая душа из такого прекрасного места? Так-то, люди добрые. Молчите. Ну что ж. Бог с вами. Потерял Пятницкий бор свою голубую тюбетейку, раздели с него и зеленую шубейку, которая тепло принимала на свою мягкую зыбь путника. Скоро тут не будет ни единой травинки, и наш деревенский скот не пойдет в это проклятое место. Я запомнил тот бор. Он занял в моем сердце положенное место. Когда-то я на подошве срубленной сосны плясал да девкам веселые песни пел. Красивые места были. А что теперь? Тут баньки не построишь, веничка с мягким листиком не возьмешь, помела стряпухам не принесешь. Вот как сделано.

Нынче мы вот рубим лес не топором, а моторной пилой, возим не на коне, а тракторами да автомашинами и все кричим: «Мало! Мало! Даешь лесные угодья! Нам, нашему строительству нужны кубы деловочника, пиловочника, пропсы, тюльки и тому прочее…», а сами не замечаем того, что расход леса поднялся на три головы выше его прихода, а вырубки не засеиваем и ждем, что все само уродится. Мы кричим, что надо взять у природы все, а сами палец о палец не стукнем, чтобы помочь матушке природе вырастить новые леса, да такие благодатные, как был Пятницкий бор. Если и дальше так пойдет, то оставшимся жить на священной земле негде будет тюкнуть топором, негде поохотиться, негде половить рыбу. Так-то, дорогие мои.

Я рассказываю вам это для того, чтобы вы поняли и помогли природе. Прошу вас: не оставляйте детей без зыбки. Не выносите их из колыбели игр в медок-солодок. Пусть в их воображении живут великан-леший в ссоре с бабой-ягой, за то, что она посмела в своей ступе истолочь молодые черемушки да сломать для веника куст смородинника.

Попервоначалу я днями ходил по лесу и, скажу вам, ничего особенного не примечал. Вижу, стоят лесины да покачиваются на ветру. Ну, думаю себе, и пусть с богом качаются. Мне-то какое дело. Сяду, бывало, на кочку иль на пенек, прислушаюсь. Пищат в кронах разные пичужки залетные, долбит дятел, цвикает сорока — ну и пусть, думаю, пищат, долбят и цвикают. Было у меня смолоду какое-то безразличие к лесу. Позже, когда меня мой покоенок батя поставил под березку да говорит: «Ты, Кирька, послушай, как занятно листики лепечут», — я прислушался и диву дался. Правда, такого я еще никогда не слышал. Батя мой и говорит: «Это, дите, к сухой погоде, а ежели листики зашелушатся да почнут жужжать, то к ненастью». Вот с тех лет я и полюбил наш русский лес. Страсть как полюбил.

Ружье у меня все время было, но стрелял я только вовремя и во что положено. Ворон, тех не щадил — это поганая птица, чужие гнезда разоряет.

И еще скажу вам, дорогие мои, остерегайтесь ложношляпных строчков. Не принимайте их за сморчки, которые даже и зимой дают весенний аромат. Строчок не любит ольхи, стесняется осинки, убегает из-под ивняка и рябинника. Ему дай нашу карельскую матушку березку, поющую елочку да корабельную сосенку.

Любите серебристый колокольчик — майский цветок. Этакую прелесть даже наша пчелка и та бережет. Она ни в жизнь на такую красоту не сядет.

Вот так-то, милые мои. Больше баять-то я уже не могу. Устал. Пора отдохнуть и вам и мне.