В лесах Прионежья

БЕЛЫЙ ОШЕЙНИК

По первой снежной пороше я вышел на проверку ловушек. В ту пору холодновато было. Ветер дул с северного моря. Гнал стужу, да такую, что в первый его подув все лесные озера шугой накрылись. Зайцы будто повымерли, птицы повывелись. Первая пороша была так бела, что от того света глазам больно. Ни одного следика, ни посвиста, ни единого взмаха крыльев. Будто в том лесу никого и не было. А стукоток от морозца шел — далеко слышно. Упадет с елки шишка — и чуешь, как земля буркнет, будто сердится, не хочет шишку пустить на свои плечи.

Иду я по лесочку и примечаю: не такое вчера видел, когда мимо проходил. Валежин не было, березки стояли в золотой одежонке, а сейчас? Ночь раздела их и обсыпала белилами, ветки серебром светятся, а низ багрянцевые оттенки на снег кидает, будто бахвалится: глядите, мол, какой я богатый. Сосенки тоже стоят пошатываются на ветру, что хмельные, глазищами, что за иглами спрятаны, на мир поглядывают да скулят, что змеи шипят: ш-ш-ш-ш-ш-ш…

Прошел я райку, что в пойму упирается, на покосную поляночку вышел. Остановился, закурил и свет божий оглядел. Хотел было пересечь эту пожню и в болото податься, как чую — сосенки зашумели, будто крыльями забили, а как я добром огляделся да глазами в небо сходил — вижу: черно-сизый глухарь крылом шлепает да в вышину забирается. Крылья бьются, аж воздух свистит, и, замечаю я, на шее у того глухаря бархатистый ошейник белее снега. Не видывал я еще таких. Загляделся. А глухарик и крылышки сложил в воздухе да около меня в ляговину упал, убился. Я к нему. Вот, думаю, добыча. Свеженький, без выстрела. Подбегаю к глухарю и не вижу того, что видел в воздухе. Глухарь есть, а белого ошейника нет. Оглядываю кругом. Маленькая строчка следиков от глухаря обозначилась и в куст жимолости увела. Стою и думаю:

«Кто же проложил такую строчку следиков? Должно быть, ласка или горностай — эти не прозевают!»