В лесах Прионежья

НА ЛАЗУ

Мне в ту пору надо было бы по заполью бегать да черным кошкам хвосты солью посыпать, а я уже к охоте пристрастился так, что не дай боже обсохнуть коже — всегда и всюду хотелось быть на переднем краю. Ночи спать не мог, все думал, как бы мне дедка своего, Василия Семеновича, обмануть да у него ружьишко слямзить и с ним по лесочку походить, да все случая такого не было, а меня донимало, подмывало, что вода у запрудницы. Но вот оно, долгожданное, приспело, поспело, и мой почтенный старик, улыбаясь, скороговорочкой молвил:

— В Запербовские овсяные полянки медведь навострился. Всю серединку статного овса примял, прижевал, грудью своей исчерноземил, а помет хочь в короба складывай — много… Надо бы, внук, попробовать. Надо бы… а?

— Ладно уж, дедко, попробую, — потягиваясь от удовольствия, с достоинством взрослого отвечал я дедушке и самочинно пошел к ружьишку, которое висело на переметине у сеновала. С любопытством снял ружьишко, принес и подал дедку, а он:

— Ты, ужотко, внук, сам, сам с усам. Зарядку делай по нашим, никем не писанным правилам.

А правила у старых охотников были настоящие — береги порошок, как пастушок, раз разрядишь, другой прирядишь, а третий в островерхую точку попадешь.

У дедушки для зарядки ружья были сделаны самодельные приборчики — побирушечки. Наперсток для пороха, полурог для дроби, а пыжи тряпичные — бумагу дед жалел. Но долго мы в этот раз искали наперсток. В пороховнице его не оказалось, в кожаном мешочке тоже не было. Дедко все штанины облазил, весь пол в избушке обшарил, а найти так и не смог. Осерчал старик и давай на меня кричать:

— Заряжай, внук, наугад, по-тульски. Те мало, когда ошибаются. Левша мерок не любил, а аглицкой блохе подковы мог сделать — залюбованьице!

По-тульски заряжать я уже знал, да, бывало, по-пошехонски и стрельнуть приходилось. Помню, на реке было дело, в Троицын день. Мой одногодок Гришка стырил у отца полмерки пороха, завернул его в полую кочергу да тряпицами проход затыкал и говорит мне:

— Поджигай припалом.

Нет, думаю, шалишь, милый, ты уж сам дырку заткнул, сам и прижиг делай. Ну конечно, он и сделал. Бабахнуло, аж гром пошел, кочерга перевернулась, раздалась, вверх полетела, а Гришка ожегся. Правый глаз вытек, так что ему опосля в городе новое стеклышко вставили, а другой так с пригаром и остался. Видит, не обижается. Свою жену от других отличить может: говорит, больше ему и не надо.

После того, как на пожне началось смерканье и стала подкрадываться сумрачность, меня дедко на кобылу подсадил, а сам на коня прыгнул и командует:

— Шагом аллюр два креста.

— А что это такое? — спрашиваю я деда.

Он головой почал мотать да смеяться:

— А черт их знает, что такое…

Проехали речку Пербово. Гряда леса началась, а тут и наши овсяные полянки. Дед едет впереди, а я следом за ним, посвистываю. Дед прикрикнул:

— Перестань свистеть!

А как я перестал свистеть, то сразу невесело стало. Дедко опять на меня кричит:

— Вставай на челку лошади и подтягивайся за еловый сук, а тут и лабаз. Я его еще в полдник для тебя слабазил. Добрый лаз.

Встать-то я встал, а вот челки у лошади найти никак не могу. Дедко снова кричит:

— Балбес синебровый, глянь вправо, вишь, щетина растет… Напружинься да маятником ноги забрасывай. Суком подпор делай, а выгиб головой.

— Ну, — замечаю я дедку, — наговорил, что языком на песке набродил, а что к чему — никак не пойму.

— Бесталаннай ты, вот и не понимаешь, — кричит дедко и рукой на челку лошади показывает да на сук глаза весит. — Догадывайся.

Я догадался. Руками цепко взялся за сук, ноги вперед, а голову назад и перевалил свою тыльную часть поверх сука, а тут и лаз. Когда уселся по приятности, сказал дедку:

— Поезжай, деда.

И дедушка уехал в старую мельничную избушку, что ласточкой приткнулась на высоком уступе Берендяевской горушки на Плашном. По сторонам лес, впереди речка бежит, вода журчит, песок ссыпается, а как ветер почнет елочки чесать, то горушка вся рыхлится, что водушка стекает в речку.

Не успела исчезнуть заря, как в правом углу полянки затрещала изгородь, и следом за этим треском из мелкого ольшаника высыпала медвежатная кадриль — сама медведица хоровод возглавляет, трое детишек вокруг ее взаходясь играют, а пестун, разинув пасть, что-то рявкает, видно командует да ветками по сторонам кидается. Чудная картиночка. Умную игру ребятишки затеяли. Носятся с визгом да посвистом вокруг матки, а той и приятно и смешно. Ноздрями водит, будто воздух щупает: вкусен ли, тверд ли он и не пахнет ли живым душком. Пестун размяк, лег в борозду, роздых делает, а сам незаметно без мамки овес шамает — вкусно, видно, аж сопенье слышно. Я сижу на лабазу, и приятно мне доглядывать такую картинность.

Но вот время игры кончилось. Медведица пощипала медвежат, те к пестуну побежали, а сама легла на живот и давай на меня ползти, ближе и ближе норовит ко мне, а у меня ноги в лихорадку пустились, чечетку отбивают, сижу бодрюсь и острастку себе ущипами делаю. Но медведица рявкнула: может, на меня, а может, и на кого постороннего, я тут не удержался, прицелился и — хлесь! Что-то треснуло, что-то ухнуло и чем-то меня ударило в правое плечо, да так сильно, что я вытряхнулся с лабаза да прямо под коренья валежника полетел. Чувствовал, как валился, а потом на что-то наткнулся и все забыл — память куда-то вышла, не приметил.

Открыл глаза и сам удивился. Залез на лабаз, когда вечерять начиналось, а сейчас уже солнце высоко и такая стоит испарина, что мне и жарко и парко. Поряду со мной дедко мой Василий Семенович сидит да каким-то снадобьем мне голову натирает, а как увидел, что я глазами моргаю, закричал:

— Мать честная, да никак парень-то ожил! Вот бы, ешь те мошкара, муха зеленая с комарами.

Бабка вокруг меня семенила, мне в руки толкала краюшку черного хлеба, в другую руку крынку парного молока.

— Испей, желанный, все болячки молоко коровье снимает, а краюшка хлебца богоданного горлышко расширяет.

— А где ж медведь-то? — спрашиваю я между прочим у дедушки Василия Семеновича, а он мнется, заливается, улыбается да подмиг мне делает:

— В лесочке, внучек, гуляет, тебя дожидает…

И тогда я встаю на ноги и — отродясь никогда не крестился, а тут перекрест себе сделал, сказал:

— И дождется…

Дед на меня опять же цыкнул:

— Дай только подрасти, а я уж ей потом…

А чего потом, я тогда так у дедушки и не понял.

Но ровно через год первую охотничью ошибку я все же исправил.

Дело было так. В летние жаркие дни мы пасли лошадей в загоньях Явенгских дач, что примыкают к Турабовским дачам. В тех загоньях трава была съедобная, калористая, для лошадей приятная, с разными пряностями. В лесу было много нетореных дорог, были ухабистые места с кучами валежника, да попадались кое-где и овраги с овражками, сплошь заросшие жимолостью да хворостинником. Но для крестьянских лошадей в оводяную пору было здесь поле — гулянье. Овод не прожужжит, можжевельник не пропустит, комар поплачет, да и тот счахнет. Густой лес — надежное укрытие для лошадиных роздыхов. Днем лошади паслись у безымянного ручья, что кольцом опоясал крутую серебряную сопку в Турабовщине, а по вечерам мы лошадей сзывали в становье. Становье было густоельниковое, огороженное высокой изгородью, так что для мишек и машек был полнейший непролаз.

В один полуденный час в канун Ильина дня, у речки, около ее распада, медведь задрал рыжего коня Ивана Хмурого. Мужик жил справно, потому и конь у него был самый справный во всей нашей волости. Породный конь. Копытистый, весь в яблоках, а когда бежал на рысях, то его бока все время выговаривали: буля-буль… буля-буль, а из-под копыт земля дымит, песок сыплется, ноги колесиком крутятся, добро, красиво. На происшествие первый наткнулся дед Прохор Петрович Сизмин, низкорослый, щуплый и первейший охотник, он знал все входы и выходы Тудозерщины. Но и бывалый охотник, а все же, когда столкнулся лицом к лицу с мертвой хваткой, испугался, остолбенел, а когда в себя опамятовался, то на колени встал, господа бога вспомнил и что одержимый побежал прочь с поля битвы да до стана явился, плачет.

— Сумятица страшная у речки случилась. Рыжий медведь убил насмерть жеребца в яблоках.

Мы в это самое время с дедом Василием Семеновичем случились в деревне — работали у братьев Смекалиных. Услышав от Прохора невесть чего, остановили приемку, переглянулись друг с другом, перемолвились словцами не особой важности, а все ж Прохору поверили и не преминули сразу же пойти на линию происшествия. Придя на место преступления, мы обнаружили следующее: конь не поймешь какой масти, так как был весь вывожен в грязи, лежал покойно на берегу ручья. Живот у коня был распорот и как-то не в порядке изнутри его путались кишки вокруг тела, вокруг его ног, около пня. У ручья стояла с наклоном толстая ель. Мы, обследовав ее, установили, что задними ногами мишка на этой ели сделал самоличную роспись в приемке коня и так далее. Роспись была глубокой бороздой и всей мишкиной пятерней. Мой дедушка, как только осмотрел местность, мне правым глазом подмиг сделал, промолвил:

— Следует тут полабазить, как, внучек, думаешь?

И опять же у меня нахлынуло чувство радости, и я снова расхвастался:

— Теперь, дедко, я его достану.

— Ну, ну, — тогда ухмыльнулся старик. — Доставай, доставай. А как же ты будешь доставать?

И тогда я нарисовал деду свою еще не написанную картину, но уже обдуманную. Я решил на этот раз лаз устроить не на елке, а прямо в топи у речки. Топь не допустит медведя к моему укрытию, а если у него и хватит для прыжка смелости, то топь его засосет с потрохами. Мой план дед одобрил. После ужина я полукольцом обошел засаду и подошел к ней с подветренной стороны, уселся удобно и надежно.

Солнце все еще стояло над лесом, и была неимоверная жара. Ветра не было. Пахло сосной да осокой. Пичужки скрывались в зарослях леса и молчаливо пережидали зной. Но вот солнце упряталось за лес, погасив за собой яркий свет. На болоте проснулись журавли, заговорили: «Куд-ря-во». Вспорхнула сойка и залилась посвистом. Несметное полчище мошкары кружилось вокруг меня. Они явно выживали меня из засады, лезли в нос, уши, глаза, попадали в рот. Я сидел, отбивался от мошкары и с трепетным волнением ожидал приход зверя.

Время было уже за полночь, а медведь все не приходил. У меня от укусов мошкары вспухло лицо, и я натер его полынкой, но от этого оно еще пуще запылало, загорело, защемило. Пришлось закутать лицо в платок, так что незакрытыми остались одни глаза. В лесу все слилось в непроглядную темень, и только я видел прямо перед собой большую тушу коня. Прислушивался, настораживался.

Под утро захотелось спать. Глаза закрывались, и, несмотря на мое усилие открыть их, они снова слипались, и с тошнотой к горлу подступала дремота. Силясь одолеть навязчивый сон, я стал считать до ста и обратно, но и это не помогло. Но вот деревья стали проглядываться, дремота невесть куда исчезла, и я услышал почти рядом с лазом сильное сопение и грызню. Оглядел внимательно, откуда шли эти звуки, и сразу же заметил огромную голову, прицелился и нажал спусковую скобу. Выстрел на заре раскатисто загрохотал в густом лесу, а вскоре на его грохот прибежал мой дедушка:

— О-го-го! Парень-то как разохотился!

Я в это время вышел из лаза и, сняв с лица белую повязку, вытер ею вспотевший загривок, лицо, и, улыбаясь деду, выговорил:

— Ждать надоедко было, а как пришел, то враз и одним выстрелом достал зверя.

— О-го-го! — заогокал старый и почал искать дырку, куда угодила пулька, посланная мною из берданки, из той берданки, которая еще в прошлом году меня столкнула с лаза на Запербовской овсяной полянке. На этот раз она мне сделала премилое одолжение — не осмеяла перед стариками.