В лесах Прионежья

НА ПРИПЕЧИНКЕ

— Снег весной таял так быстро, что я не успевал за ним гнаться. Я гонюсь за ним, а он убегает, кочки на пожнях да на полянках оголяет — удержу ему нет. Дождика тоже нет. Солнце светит, полянки, пашни, пожни и леса греет. Набухли почки у ивы, на березках стали лопаться. Появился первый маленький лист. Не зевай, охотник. Если у тебя ноги от зимней охоты не прохудились, то бегом беги на тетеревиные да глухариные тока.

И пошел я в то время на ток в большое Спорное болото. Ягодное болото. Знал я там и выжимки глухариные. С осени углядел, а в марте проведал. Тогда там много сосновой иглы было, да и помету уйма. Добер был шатер сосенок среди болота. Стоят румянятся да иголками потренькивают, будто на балалайке играют. Вокруг болото, сухое болото и ягодное. Холеное место для глухариного тока. Шишки хоть отбавляй.

Постоял вечерком в том бору, прислушался. Глухариную песню услыхал. Играет, паршивый, да подруг к себе заманивает. Раз и два. Под его веселую игру подход к нему делаю. Скок и стойка, стойка и скок. Иногда шаг шагнешь, а иногда и два отмеряешь. Можно бы больше, да дальше песня не пускает. Вот так и мытарил с вечера до утра. Четырех глухарей-мшаников в мешок уложил. Тулочка и на этот раз не подвела. Берегу ее и после каждого выстрела тулякам спасибо говорю. Ружье что надо: хлесь и…

Утром солнышко заиграло, припечинку сделало. Вокруг меня такая певучая игра пошла, что не расскажешь. Красивая игра! Я вышел из болота на небольшую лесную проплешинку, выбрал сухое место, сел. Захотелось курить и немного ногам отдых дать. Горло бы полагалось на крови прополоскать, да пробка на ходу у продухта вылетела, и он весь расплескался, мешок смочил. От него и сейчас еще воняет. Ну, это ничего. Снял я свой маскхалат, постелил его на мшаник под сосенку, а глухариков на валежинку примостил, чтоб в глазах были. Прилег на землю и сразу уснул.

С устатку хорошо спится. Не знаю, долго ли я так прохлаждался, как слышу: мою обутку кто-то рвет да терзает. Был я в ту пору в лапоточках. Теплее в них. Вода там не задерживается, а если обуешься с сеном, да шерстяной портянкой то сено обернешь, тогда и совсем хорошо. Лапти мои в дороге прохудились, и кое-где березовые заплетки вылезли наружу, сено тоже выглядывает из них. Открыл я глаза и вижу: два рыжих медвежонка грызут те заплетки и хоть бы что, ноги мои тревожат, и им весело. А мне не до веселья! Лежу и соображаю, как бы от них скорее отделаться. Ружье приглядываю: где оно у меня поставлено? Увидел. Недалеко от меня на земле валялось. Такое я еще никогда не делал. Это с устатку. Легко рукой протянулся, нащупал ствол и к себе потянул, а сам все думаю. Отпихнуть медвежат нельзя, закричат, а матушка услышит тот крик — беда тогда! Только я об этом подумал, как увидел — прямо передо мной метрах в шести-семи сама лесная королева Машка в буром халате стоит у валежины и моими глухариками завтракает.

«Стерва!» — чуть не крикнул я, да вовремя сдержался. Нельзя в прорубь головой лезти, когда можно сначала ногами попробовать. Стал ждать, что и как пойдет дальше. А медведица? Рявкнет, чавкнет да хрустит глухариными косточками. Ей скусно. На готовое пришла. А мне? Я за патронташ, соображаю. В заднем карманчике у меня всегда жаканы заряжены. Пощупал и сразу духом стал упадать, карманы были пусты. Видно, патроны с жаканами дома забыл. Грустно. Опять же лежу и соображаю. Буду тише травы и ниже мшаника. Ежели она пойдет на меня приступом, то дублет картечью прямо в лоб, и тогда…

Медведица закончила свою трапезу, с моими глухариками справилась отлично и пошла сытая в даль лесную. Медвежата оставались пока при мне. Хотелось сунуть им по-настоящему, да побаивался, воротится медведица — бока намнет. И правда. Медведица вернулась, рявкнула на детишек и снова в лес. Медвежата услышали материнский приказ, последовали за ней. Я полежал еще несколько минут, пришел в охотничью степень, вскочил, взял ружье и — хлесь дублетом.

— В кого же?

— В воздух.

— Зачем?

— Для острастки.