В лесах Прионежья

ЛЕСНОЙ ТАНЕЦ

У нас в Прионежье весной и ночью светло как днем, тепло без огня, парко без веника. Бывают такие ночи, что не преминешь сказать — благоухающая, пахучая, медком-солодком потчует. Березки отпускают кудрявые бородки, черемуха, так та вся в белом пуху, осинки лениво лопочут махонькими листиками, смородинник оживает, цветик расцветает да пахучестью обдает. На поляночке да на пригорочке, что в большом пиру — песенно и больно весело.

В такую ночь я бродил с удочкой по берегам Ноздреги-реки, что спускается к Андоме-реке, а потом в Онежское озеро. Форель в тот вечер парной клевала бойко, но не она меня больше занимала, а лесной танец. Я часто оставлял удочку воткнутой в берег и выходил к березовым райкам на поляночки, слушал лесной наигрыш весны, глядел, как дятлы-короеды пляшут, коленца вышибают.

Все они в разных одежонках. Одни сплошь черные, другие с проседью по крылышкам, у третьих грудки розовенькие, а четвертые, так те носили совсем цветные платьица с отделкой по подолу и крылышкам, а подгузок разукрашен у кого белыми, серыми или малиновыми точечками, а то бывают и сизыми. Дятлы часто перелетали с лесины на лесину, тетекали и заядло долбили, выискивая, по всей вероятности, древоточивых насекомых. Их танец был до изумления четок и весел. Сначала дятел долбит, долбит кору, а потом затекает и почнет кружить вокруг ствола, то поднимаясь почти в самую верхушку сухостоины, то опускаясь до самого корня. Весь танец вокруг ствола он сопровождает теканьем да оканьем и долбежкой без умолку.

Поряду со мной низко над землей трепетал крыльями другой танцор. Он, как мне показалось, стоял на одном месте, едва касаясь ножками густой травы. Потом как-то круто взмыл кверху и, вновь опустившись, с таким же азартом затанцевал около кочки. Это была трясогузка.

После дождя земля просохла. Запахи луговых трав стали еще гуще, обаятельнее. Рядом, где я сидел на цветистом травяном ковре, вскоре заговорил коростель — предвестник зари. На ольшанике зазвенела малиновка, а ей с другого конца мыска защелкал ночной соловушка своей разудалой песенкой.

Приятно в это время быть на берегу реки и слушать многоголосую песню птиц. Приятно дышать медовыми запахами трав и глядеть, как стремительные ручейки воды пробивают своими каплями новое русло в каменной гряде. И нет у тебя в это время ни забот, ни волнений. Вся лесная картина развернулась перед тобой сказкой. Сердце радостно и мерно постукивает в груди.

Сидишь у речки как зачарованный и смотришь на поплавок, ждешь, когда начнется поклев рыбы.

НОЧНОЙ РЫБОЛОВ

Солнце скрылось за густым лесом, но все еще было жарко. Забравшись от зноя в густой черемушник, я сидел на берегу порожистой реки Нименьги и наслаждался сочным ароматом луговых трав, мирным журчанием ключевых ручейков и птичьим гомоном. Клев хариуса в этот час был незначительный, так что время для роздыха было много. Сначала ходил по берегу, наблюдая за поплавком, потом вязал букеты цветов, делал дудочки из ивняка, свистел, а когда все это занятие надоело, я смотал леску и пошел вниз по течению реки к Кондовским пожням.

Ступать по росяной траве легко. Идешь вперед, а за тобой ровной ленточкой тянется росяной след, что лунная дорожка.

У больших порогов горел костер, а около него никого не было. Дрова в огне, сухие ольшанины, горели ярким пламенем без шума и трескотни. Рядом с костром прямо на траве лежали два пестерика из бересты, несколько удочек и спиннинг. На газетном листе стоял котелок с ароматной ухой, были разложены куски хлеба, стояла бутылка. Все это говорило, что рыбаки собрались справлять трапезу зоревания, но кто-то помешал им. Где они сейчас? Я стал глядеть кругом. Вскоре неподалеку от костра, в зарослях жимолости, я увидел двух парней, лежавших врастяжку на траве. Они что-то высматривали на реке.

Я подошел к ним, нарушив рыбачий запрет. Один из них, что первым заметил мой подход, поднял от земли голову, погрозил пальцем, прошипел:

— Дяденька, потише…

Повинуясь парню, я прилег на землю, на животе подполз к ним, а как сравнялся, спросил:

— Чего же вы наблюдаете?

Парень, у которого на голове уже была проплешина, шепотом ответил:

— Глядим, как выдра рыбу ловит.

— Где?

— В порогах.

— Вы уже того, видели?

— Угу. Вон там. — И парень с проплешинкой на голове указал пальцем на большой серый камень, который покоился на середине плеса, неподалеку от устья ручья.

Больше я расспрашивать не стал, а лег рядом с ними и в полном безмолвии наблюдал за омутом. Неожиданно из воды на плоский камень проворно и мягко вышла выдра. В зубах она держала хариуса.

Луна вышла из-за леса, большая и светлая, полностью осветила омут с серым камнем. Выдра теперь была передо мной что на ладони. Вся ее шерстка лоснилась, отдавая неяркое свечение. Морда была тупая, гладкая, а глаза горели в ночном свете по-кошачьи. Потом выдра положила рыбину на камень, обнюхала ее и, не дотронувшись, медленно и беззвучно сползла с камня в воду и нырнула. Паренек облегченно вздохнул, с раздражением проговорил:

— Пакостит без стыда и совести, а ответа ни перед кем не несет.

Другой парень в плаще лягушачьего цвета и с носом, похожим на недорослую морковину, улыбнулся, проговорил:

— Тоже мне, рыболов…

— А вы давно тут наблюдаете за ее проказами?

— Давно, — со вздохом ответил парень. — Ужин забыли, и вот…

Он помолчал, а потом хотел что-то сказать, да не успел. Прямо перед ним, у самого берега, раздался всплеск воды, а потом на песок вышла выдра. Но эта выдра была не похожа на ту, что мы видели на сером камне. Та была рыжеватая, с ярким пятном на мордочке, а эта с шерстью темно-голубого оттенка, и хвост у этой был похож на длинный плавник. Выдра, выйдя на берег, осторожно положила рыбину и стала обнюхивать воздух. Потом она обошла всю отмель до самых кустов и, вернувшись к выловленной ею рыбине, принялась за работу. Она своей мордочкой вырыла в песке неглубокую ямку, положила туда рыбу и, зарыв ее плотней, опять скрылась под водой.

Предложив парням наблюдать за местом, где выдра только что упрятала свой завтрак, я перевел взгляд на серый камень, надеясь там увидеть вторую выдру. Но камень был пуст. Хариуса на нем не оказалось.

«Прозевали», — подумал я, но ребятам не сказал об этом, хотя знал, что они догадаются. И правда: парень с морковным носом с раздражением пробасил:

— Унесла, подлюга. Из-под носу унесла… А какой бы рыбник был!

— Так, пожалуй, мы прозеваем и ту, кою она зарыла, — в разговор вступил паренек с проплешинкой и жидкими усами. — Может, нам ее того? А? Как вы на это?..

— Мы согласны…

Оба парня поднялись с земли. Они молча спустились с высокого берега на отмель, подошли к месту, где выдра зарыла рыбину, расковыряли ямку и оба пожали плечами:

— Зверек-то, дяденька, с хитрецой.

— Что там такое? — спросил я.

— Да рыбины-то в ямке нет, одна чешуя…

И действительно, на том месте, куда так старательно зарывала выдра на наших глазах, хариуса не было. Но где же он?

Может быть, кто подскажет?

Для нас это осталось загадкой.