В лесах Прионежья

СЛУЧАЙ В ЮГОЗЕРСКОМ ЛЕСУ

До позднего вечера я дожидался старого охотника Сергея Панфиловича Умрихина в его лесной избушке. Он явился с охоты с наступлением темноты усталый, но веселый, с лукавым прищуром глаз. За ним вбежали две лохматые собачонки. Сергей им приказал:

— Коротышка, под лавку, Нерпа, за гобец.

Собаки послушались его, быстро юркнули на свои места и улеглись на подстилку. Сергей Панфилович снял с себя немудреное охотничье снаряжение, подал мне руку:

— Сват-брат, вовремя явился. Лес пушнинным запашком пополнился.

Во время чаепития в избушку зашел его дружок, Степан Козлов. Одет Козлов был в накидку из овчин, на ногах пимы, на руках рукавицы из овечьей шерсти. До войны Степан был силен и задорист на охоте, да норовист к людям. С полей сражения из-под Сталинграда пришел, исполосованный немецкими фаустными осколками. Но крепок и сейчас Степан. Охотничья у него закалка. На ногах стойко держится. Огрубел в лесу, лицо заскорузлое — морозом схвачено, глаза с черной изюминкой, кажется, что улыбаются.

Зашел, ружье снял, на дерюгу куницу положил, зайца из рюкзака вынул, стал шкуру снимать:

— Сейчас мы ужин из тебя, друг ситный, сготовим, — не то к зайцу, не то к нам обращаясь, заговорил Степан. — Погода нынче поземистая, валунов много, собаке работать трудно.

Рядом с ним собака взвизгнула, будто щи пролила.

— Ась, Рыдай, в куток.

Рыдай скрылся. Степан к нам обратился:

— Как на завтра будем планы строить? А, Сергей Панфилович?

Старик в затылке поковырялся, носом шмыгнул, бойко чихнул, промолвил:

— Пойдем вместе до Варваркиных ключей, а там разойдемся по уремам. Сходиться, сват-брат, будем в паужну у малого Бабкиного овражка. Там под елкой походный шалаш устроен — сам рубил.

Но утром, выйдя на волю из избушки, старик передумал:

— Плохая приметина. Флейтового насвиста нет, малиновый щур не поет. Дятел дробит глухо. Метель будет. Так что ты, Степка, пойдешь к Гавдинским суземам, а мы, — Сергей Панфилович указал на меня, — пойдем, сват-брат, к Сотниковским ямам.

Так утром мы разминулись со Степаном в ближней лесной уреме. Я видел, как, отойдя от нас шагов двадцать, Степан повернулся, рукой помахал, улыбочку сделал и тут же скатился на лыжах в распад ручья.

Первое время и мы с Сергеем Панфиловичем шли молча. Шли по густому лесу, через овраги и кручи. Пересекли небольшое болото, а когда вклинились в крутые сопки, где росли высоченные ели да краснотельные сосны, старик остановился:

— Глянь, сват-брат, какой зверюга протопал… Ого… многоважный.

Я внимательно осмотрел стежку следов и не понял, чьи это следы. Старик, видя мое замешательство, пояснил:

— Коль увидишь след блинами да в ходу растяжка — знай, это прошла матерая рысь-самец. Он, сват-брат, немного по земле ходит, норовит по лесинам выпрыгивать. Заберется в кроны, сидит, прислушивается, вынюхивается, а потом и пойдет, коль жертву заметит. Ему, сват-брат, жранья одного надо уйму. Ежедневно подай зайца, а то и пару слопает.

По этому следу мы не пошли, а свернули влево. Потом перелезли через два небольших увала, прошли около километра густым чапыжником и спустились на дно оврага. Тут Умрихин отдал сворки, и собаки мигом исчезли из наших глаз, а вскоре недалеко раздался их пронзительный вой.

— Это Коротышка завыла, — сказал Умрихин, разглядывая вершинки леса, — но я ей не верю — обманом занимается. Повременим, сват-брат. У Нерпы голос верный. Как заговорит она, идешь смело и будет без промаха.

И действительно, когда бойким, с трескоточком голосом загомонила Нерпа, старик ожил, глаза заблестели, стал круче поворачиваться, улыбочка на лице появилась. Сергей Панфилович, ловко лавируя между лесин, стал спускаться с сопки в лощину. Когда мы приблизились к собачьему лаю, Умрихин мне рукой подал знак, чтоб я остановился, а сам пошел в обход. Я стоял, видел собак, слышал, как Нерпа зубами грызла мерзлую кору у ели и с рывками скулила и звонко лаяла. На кого она лаяла, я так и не увидел, а, как услышал выстрел, пошел к Умрихину. Сергей Панфилович гладил в руках кунью шерстку.

Собачий лай после выстрела прекратился, и уже снова услышали его часа через два. Мы пересекли небольшое озерко, вышли на второй берег. Старик круто повернулся, поманил меня рукой.

— Погляди-ка, сват-брат, как она, прорва, красиво идет.

Тут я увидел, как стройно и круто от собачьего гона удирала рысь. Шея у нее была белая, точно выпачкана снегом, на щеке отвисал черной космой бак, хвост, что обрубок, вытянут. У рыси была широкая, прямая пятнистая спина, ровные поджарые бока, а ноги были сплошь усеяны рыже-бурыми яблоками. Красива, на бегу стройна.

Более двух часов собаки гоняли рысь. Сначала она шла по низовьям, а как почувствовала настиг собак, взметнулась в кроны и притаилась. Но собаки и тут ее достали. Она, усталая, бойко зашагала по лесинам, все время поуркивая по-кошачьи сердито. От рысиного бега с лесин падал снег, летели шишки, сучья.

— Довольно! — сказал и выругался Сергей Панфилович. — Так каналья будет водить не одни сутки и все зря — не убьешь. Надо, сват-брат, к ночлегу выходить. Лес-то, сват-брат, зашумел — домой посылает.

Умрихин вынул из левого ствола патрон, приложил ствол к губам, понатужился. Раздался громкий звук, что поет рожок. На него прибежали собаки. Мы еще постояли с минуту и направились к условленному месту встречи со Степаном. Когда мы подошли туда, Козлова не было.

Ветер усиливался. Сначала мелко покачивались, позванивая иглой, елки и сосны, а потом бойко зашумели, что застонали. Начиналась поземка. В густом лесу она улавливалась только в прогалинах да на просеке. Среди кондового леса она пряталась. О себе давала знать только перезвоном снега, когда с лесин головные уборы зимы валились.

— Что, сват-брат, — обратился ко мне Умрихин, — Степан-то, может, уж к избушке подходит. Пойдем-ка и мы на ночлег.

Когда мы пришли в лесную избушку, Козлова и тут не было. Мы развели в каменке огонь, подвесили на таганцы два котелка с ключевой водой и в ожидании чаепития улеглись на нары. Собаки уже спали. Усталость все же сказалась. Сергей Панфилович быстро захрапел, сидя на стульчике, головой упершись в стену, а я лег на настил и тоже заснул. Спали мы крепко. Чайники давно вскипели, огонь в каменке стал потухать, а мы все еще с Умрихиным разные сны разглядывали. Проснулись, как по уговору, вместе. Поглядели друг на друга, старик с укором заметил:

— Что, сват-брат, проспали. Экое дело-то…

Потом и сам улыбнулся и стал расчесывать пальцами седую бородку. В дверь избушки кто-то постучал. Сергей Панфилович ответил:

— Входите.

Но входа не было, а в дверь кто-то скоблился, что крыса магазейная. Старик подошел и отпер дверь. В избушку влетел Рыдай — Степанова собака. Кобель зубами вцепился в полу умрихинского ватника и, упираясь задними ногами, тянул старика к выходу.

— Что, сват-брат, собака не зря озорует. Может, со Степкой и вправду что сочинилось. Лес — он и есть лес, осторожности требует. Что, брат любезный, пойдем поглядим, куда Рыдай побежит. Ежели потянет в суземок — пойдем, ежели к деревне повернет — вернемся в избушку.

Но как только мы вышли, Рыдай сразу же взял направление к Гремучей гряде, что упирается в большую Сотниковскую просеку. Мы встали на лыжи. Для всякого случая захватили с собой увязок десятимиллиметровой веревки, пошли за собакой. За нами выбежали Коротышка и Нерпа. Умрихин открыл дверь избушки, скомандовал:

— Коротышка, в запечник, Нерпа, под нары… Ну!!

Собаки послушно исчезли внутри избы.

Была уже глубокая ночь, и собака далеко от нас не убегала. Отбежит метров сто, сядет на задние лапы и скулит до нашего подхода. Так мы шли при мягком лунном свете, на морозном стукотке. Ветра не было, снег не перекатывался в увалы. В лесу ни шороха, ни шума. Мы шли медленно, прислушивались к лесу, к собачьему лаю. Старик все время водил головой, прикладывался к лесинам то правым, то левым ухом, что-то слушал, а потом гочкал так, аж трепетали сосны.

— Как есть, Степка в овражке. О, боже ж ты мой… Ежели на него тая рысь, что следы блинами, напала, припорола, сват-брат, Степку, как есть припорола.

Так разговаривая, прислушиваясь, шел Сергей Панфилович вперед к Гремучей гряде. Собачий лай, скулящий и неугомонный, все время висел над лесом.

Когда кончился овраг, начался хребет, крутизна, спад и снова подъем. Старик Умрихин хотя шел на лыжах легко, а стал останавливаться, сильно билось сердце, круто дышалось. Взяв с бегу крутой подъем, мы оба оказались на высоком хребте Гремучей сопки и сразу увидели Рыдая. Он сидел на снегу, поднял морду вверх и призывно выл. Старик Умрихин быстро скользнул в распад и прежде меня оказался около Рыдая.

Сергей Панфилович вскрикнул и сразу же стал снимать с себя ватник, а потом и белую ситцевую рубаху. В это время подошел я.

Козлов лежал на спине и сжимал горло у матерой рыси с полубурой, пятнистой спиной, с черными наконечниками ушей. Рысь лежала между ног, застыв в мертвой хватке. Она зубами впилась в левое плечо Степана. Передние лапы рыси обнимали Козлова ниже плеч, а задние были вытянуты вдоль туловища охотника. Все лицо у него было в крови, фуфайка изорвана в клочья, рибуши валялись на снегу, под елкой. Снег вокруг них и дальше, до самой овражной сосны был утоптан, забрызган кровью.

Сергей Панфилович снял рысь с груди Степана, осмотрел его, послушал сердце, облегченно проговорил:

— Колотится…

Потом обтер лицо Козлова своей нательной рубахой, щеки натер снегом. Мне приказал рубить лапнику и мастерить волокушу. Я нарубил хвои, связал пучками, а потом веревкой перехватил. Тем временем Степан в себя пришел. Стал пошевеливаться. Старик на него прикрикнул:

— Не ерепенься, сват-брат!

Я прикрыл плечи старика ватником, сердито на него прикрикнул:

— Так-то в могилевскую уйдешь!

Сергей Панфилович не рассердился. Со снега Степана поднял как малютку. На волокушу положил. Меня в корень упряжки поставил, заставил везти.

Через час Степан сидел в теплой избушке — ему полегчало. Он не стонал и не морщился, когда старик Умрихин делал ему капитальную перевязку и суровую очистку ран. Для такого случая у старика даже йодовая настойка оказалась. Все сотворил Сергей Панфилович по медицинской науке. После перевязки Степан чая горячего выпил, пару рюмок водки пропустил в желудок, закурил, повеселел, а о случившемся рассказал скупо:

— Зверя заметил в большой сосне. Туда его Рыдай загнал. Гляжу и вижу. Рысь то на меня, то на собаку глазищами хлюпает, урчит, как кот, шерсть вздыблена, то сожмется вся, то выпрямится. Ну, я не стерпел, да и хлесь из берданки, да, видно, заряд был мал иль плохо попал, рысь-то кряду бросилась да мне на грудь угодила.

И замолчал. Я спросил:

— А как же дальше?

Степан пожал плечами, несмело улыбнулся:

— А дальше неинтересно. Спасибо вам, что не дали мне в лесу сгинуть, замерзнуть…