В лесах Прионежья

ЛЕСНАЯ КОРОЛЕВА

Ноябрьское солнце клонилось к западу. Не было от него ни тепла, ни света. Рыхлый снег, березник на пожне, стройный лес у просеки, да и сам воздух окрасились в багряный цвет, предупреждающий о приближении вечера. Ноги устали месить снег, плечи замозжило. Хотелось скорей на отдых, в теплую лесную избушку.

Просека, по которой мы шли, возвращаясь с лосиной охоты, была широкая, со стройными рядами елей да сосен по обеим сторонам, и казалось, что ей не будет конца. Шедший впереди меня старый егерь, Трофим Завадский, остановился и, сузив свои коричневые глаза, спросил:

— Отдыхаться бы, парень, надо, что-то ноги затосковали, от рассудка отставать стали. Как?

Он снял с плеч рюкзак, повесил ружье на сучок ели стволами вниз и уселся под корень. Потом из широких штанин вынул кисет с махоркой, свернул толстую цигарку, аппетитно затянулся табачком, что ребенок соской. Дым от табачины кольцами да коромыслом. Трофим кашляет, чихает, а курит взасос.

«Вот это куритель», — подумал я и уселся рядом с ним.

Наши спины сомкнулись, и от этого стало тепло. Оно разнежило, и мы вскоре задремали. Сквозь дрему чудилось мне, что со мной рядом стоит лось, за которым вот уже три дня, как мы с Трофимом гоняемся, а догнать не можем. И кажется мне, что лось, которого я вижу в дреме, скалит на меня зубы и, должно быть, смеется, говорит: «Полуохотничек, не убить тебе меня, проспишь!» Открыл глаза, оглянулся и прямо перед собой увидел лося. Он спустился с сопки и, важничая, прошел мимо нас прямо к озерному бережку. Могучий, темно-бурый, со светло-пепельным брюхом, он остановился на расстоянии выстрела и смело поглядел на просеку, где мы сидели.

Горбоносая голова лося с челочкой на лбу опустилась низко к земле и сразу же поднялась обратно. Ноздри у лося раздувались. Было ясно, что он принюхивался. Убедившись в безопасности, он стал медленно переставлять длинные ноги, пошел ближе ко мне. Я сидел, не смел шевельнуться. Глаза мои следили за лосем. Левая рука сжимала цевье ружья, а правая держала патрон с жаканом. Лось снова остановился. Постоял у озера, обнюхал воздух, а потом осторожно зашел на лед. Он поднял правую ногу и ею ударил об лед, будто пробуя — крепок ли? Теперь лось повернулся ко мне головой. Тупая узкая морда, толстые губы. Мне показалось, будто лось открыл рот, спросил:

— Почему не стреляешь? Я все равно тебя не боюсь.

Но я не стрелял. Не мог я выстрелить, хотя все у меня было уже подготовлено: прицел взят, спусковой крючок нащупан, руки не дрожали. Лось в это время передней ногой вторично ударил об лед, и много сильнее, чем в первый раз: звон по полесью пошел. Трофим проснулся:

— Ась? Что, парень, молвил? — спросил он меня спросонок, хотел встать.

Я цыкнул на него, за полу ватника удержал, показав стволом ружья на лося. Трофим от радости открыл рот, белые зубы показал. Он уже чувствовал запах лосиной говядины, нюхал широкими ноздрями жирные щи. А лось в это время снова прислушался, повернулся на одном месте несколько раз и, подойдя к нашему местосидению на десять шагов, остановился. Через мгновение мы увидели, как он поднялся на дыбы и сделал сильный удар по льду обоими копытами. Гулкий раскат на заре побежал в лес на крутые сопки. Трофим страстно зашептал мне:

— Штреляй, парень. Тебе быть ш полем (букву «с» он не выговаривал).

Но я смотрел, любовался и никак не мог нажать спусковой крючок. Трофим волнуется, плечом меня подпирает, шепчет:

— Штреляй, паренек. Цельша в шердце, тебе видней, у меня ружжо на шук повешено, не доштать. — Потом Трофим потирает руки, улыбается, сопит на ухо, как надоедливый комар: — Да штреляй же, парень. Упуштишь животину, прибью.

А лось в это время, высоко задрав красивую голову, пошел через озеро мимо нас. Пошел без опаски, быстро, что ветерок. Трофим заплакал:

— Эх, черт, брат. Упуштишь животину. Штреляй, шукин шын.

И тогда я выстрелил. Лось круто поднялся на дыбы, отпрянул в сторону и взял разгон: пошел так, будто кто в это время ему прирастил крылья. Одним словом, не побежал, а полетел, вздымая позади себя снежный ураган. Трофим, скрипя зубами, набросился на меня.

— Опять ш пуштой котомкой до колхозу явимша. Промахнулся на ближнем перешейке!

Тогда я не стерпел и сказал Трофиму:

— Не юли, Трофим. Надо иметь хотя бы немного совести. В самок я не стреляю. Промаха сейчас не было, я стрелял в воздух.

Потом я встал с пенька, пошел по просеке к дому. Трофим шел следом за мной и всю дорогу сморкался, вздыхал, охал, меня ругал. Так мы дошли до заполья и там разминулись, не сказав друг другу «до свиданья». Недели две после этого случая мы ходили на охоту вместе, но не разговаривали и не здоровались. Трофим дулся, а я отмалчивался.

В метельный день у Саражских полянок, прямо с подхода у стога сена мне удалось убить старого лося-самца. Трофим настиг меня на берегу речки, где я свежевал тушу, улыбнулся, протянул мне руку:

— Здорово, воздыхатель. — Помолчал немного, заговорил: — Хорошо привелось тебе. Такой для шупа и щец годитша, вологи-то школько, а холодец-то какой из ног может получитша. Угу-гу…

После этих слов Трофим снова спросил меня:

— Ты на меня не шердишша? А, воздыхатель?

— За что же мне сердиться, — ответил я.

— За поверхноштный выштрел в лося.

— Так стрелял в лося я, а не ты. Чего уж тут сердиться.

— Вот именно, штрелял-то в него ты, а не я, а я тебя всяко выругал.

— Ну, а теперь квиты? Идет?

Трофим улыбнулся.