В лесах Прионежья

ЗА ЛИСОЙ С КУКЛОЙ

— Вот, сват-брат, дела-то какие. С моими ногами еще не одну такую жизнь проживешь и все беготком да ходунком поторапливаться будешь, — говорил мне старый охотник, Сергей Панфилович Умрихин.

Родился он очень давно, а когда — сам точно не знал. По его подсчетам, сейчас ему в канун пасхи исполнилось девяносто восемь лет, а кто его знает, может быть, и больше.

— Книг о записи моего прибытия на сию землю нигде не сохранилось. Вот так и значусь я по всему Прионежью стогодовалым. Да и знать-то мое рождение было некому, да и незачем. Жизнь в ту пору была захолустная, корявая, что корка сухая, прожженная. Что лесина вековая, я корнями своими в Андомскую землю влез, и вот, сват-брат, от землицы меня не оторвешь, не подымешь.

Вырос Умрихин в Югозерском клину, что берет свое начало от Белоручейских низин. Маленькая деревушка Сойда приютилась в лесном бору, как седенькая старушка. Дома в деревне пятистенные, из всего леса срублены, а неопрятные, с коростинкой. Крыши на тех домах мхом обросли — обомшавели, да избы обтараканели. Тараканы не только в избе, а по летам и в крышах шумят. Дом Умрихина расположен на левой порядовке деревни. Он до сих пор стоит крепко из-за сосновых бревен, что в стенах лежат, из-за смолистости, хотя весь почернел да крыша заквасилась, что берестяная обутка в помойке. Живет теперь Сергей Панфилович в этом пятистенке один, в дружбе с лайками, Нерпой и Коротышкой.

— Нерпа, на поветь, Коротышка, в амбар! Живо! — едва подаст хозяин голос, как собаки тотчас выполняют его команду. А как они разойдутся, Умрихин непременно скажет: — Преумные животины.

Старик хотя и был в преклонном возрасте, но завсегда весел и подвижен. За всю свою жизнь он ни разу не был у фельдшера, а знахарок ненавидел, с богом супостатом был, дрался.

— Я, сват-брат, травушкой-муравушкой здоров. Сосновым запашком сытехонек, а ноги мои на охоте закалены, как в лучшем кузнечном горниле. Вот так я и живу на сей землице.

Мы вместе с ним распрягли коня, поставили во двор, в кормушку наложили клеверного сена, пошли чай распивать. После чая старик прохладился, потом из кармана штанин вынул резиновые игрушки, заговорил, улыбаясь:

— Это не просто игрушки, — он указал на кучку безделушек. — Это все приманки.

Он брал в руки одну игрушку за другой, нажимал, и она издавала писк. Дед приговаривал:

— Это, сват-брат, голос мышь-полевка подает, это подранок заяц-ревун, это настоящий кошачий разговор…

Вечером, как только в избах зажглись огни-светляки, Сергей Панфилович оделся, обратился ко мне:

— Ну, сват-брат, если поблизости лисьи стежки видал, то веди, попробуем новшество.

Мы взяли по ружью и вышли за околицу. Ночь была лунная, светлая. На небе горели звезды. Лес хотя и рисовался в сумеречном свете, а поля и полянки буквально искрились снежинками.

Я повел Умрихина через реку Андому в Заустеновские поля. Там было много оврагов, мелкие райки, бугорки. Накануне приезда Умрихина там я видел и лисью стежку.

Скоро мы пришли на место. Вокруг было много овражков, по краям которых рос густой черемушник. Я собрался сказать старику, что пора искать место засады, как он повернулся ко мне, тихо проговорил:

— Ты, сват-брат, оставайся у этого оврага, вон за тем кустом, — он показал рукой на ракиту. — Вот тебе пищик мыши-полевки. Нажимай не торопясь, согласуй передышки, спешка нужна только при ловле комаров. Пищи с чувством, не так громко, но и не очень чтобы очень. Приглядывайся да прислушивайся. Ежели лиса тут ходит — обязательно голос полевки проведает. Понял?

— Понял, — ответил я и собрался уходить в куст, когда старик остановил меня.

— Погляди, куда я пойду, а потом уж заседай. Это, сват-брат, надо для того, чтобы в ночи не заружиться, а то невзначай друг в друга пальнуть можем. Я пойду к опушке леса и там зайцем-подранком буду лисовина подразнивать.

Сказал и ушел. Я уселся поудобнее, некоторое время молчал, знать о себе не давал. Но скоро до моего слуха донеслось легкое повизгивание. Я понял, что этот звук идет от Умрихина. Вынул свой пищик — маленькую певчую птичку — и нажал ее. Птичка протяжно пискнула, а потом ровно заскулила. Так я через каждые две минуты нажимал птичку, а она издавала ровный, порой протяжный, а порой и крутой писк. Со стороны опушки до меня доносились звуки, похожие на вой подранка-зайца, как будто там заяц одной ногой попал в клепцы и, силясь вырваться, верещит, а сорваться не может.

Так мы просидели в снегу у овражков часа три. Лиса не появлялась, и признаков пока не было. Но вот звук от опушки леса стал доноситься явственней, чаще, чем прежде, а вскоре я услышал, как тишину ночи разорвал выстрел. Я осмотрелся вокруг, подался вперед из куста. Всюду была тишина, ни шороха, ни звука, и только серпастая луна тихим ходом оглядывала землю. Прошло минуты три, и я услышал легкое покашливание, шорох лыж и голос старика:

— Вот, сват-брат, моя правда.

Сказал это Сергей Панфилыч и к моим ногам бросил большого лисовина с длинным пушистым хвостом.

Так вот старый охотник научил меня, как перехитрить лисиц. После я много раз выходил с пищиком на лисью стежку и всегда возвращался к дому с удачей.