В лесах Прионежья

КАК АЛФЕЙ МЕДОС ПОТЕРЯЛ СВОЙ НОС

В одной порядовке с моим домом, только чуток на отшибе у заполья, красовался домик с мезонином да с верандочкой с южной стороны. В том дому жил справный мужик Алфей Медос. Мужик он был работяга, да и силенкой его матушка не обидела, полностью наделила. В плечах Алфей был не широк, руки как будто сухожильные, но силенки было много, хоть взаймы отдавай. Было однажды дело в сенокосную пору. В Тиневатом болоте сивый мерин Алфея по уши завяз, так Алфей того конягу один вытащил из грязи, домой на волоках привез да с ним отваживался и на ноги поставил. В молодости красотой тоже был не обижен. Девки не чурались. Глаза голубые да искристые, губы хоть и толстые, но мягкие, такие девки обожают. Нос? Какой у него славный был нос, загляденье. Прямой, с горбинкой на перекладинке, статный нос, и вот такого-то носа Алфей Медос лишился смолоду, потерял его. Только женился на Аленке Крутой и потерял самую главную приметину — нос. После той потери его часто мужики спрашивали:

— Алфей Медос, куда дел свой нос?

Медос улыбался без обиды и ответ давал:

— Девкам полюбился мой нос, а леший не стерпел супостата, оторвал и в лес унес.

Бывало, что и ребятишки из любопытства спрашивали:

— Куда, Алфей, ты дел свою носину?

Опять же Медос с усмешкой ребятам отвечал:

— Свою носину я повесил на осину.

Бабы, так те часто приставали к нему:

— Скажи, Алфей Медос, куда исчез твой славный нос?

И не надоело ему ответ давать. Не сердился, а все шутками да прибаутками:

— Уехал в лес по дрова.

Ну конечно, от надоедливых иногда отмахивался, да почаще стал в молчанку играть и тому прочее.

Такая необыкновенная история случилась даже очень обыкновенно, на вечерней заре в Зареченской овсяной полянке. Мы с Медосом оба к охоте пристрастие имели, ружья у нас были, и помалу дружили. Как-то в полдник — я в тот день жал рожь в Горбушинской полянке — пришел ко мне на полосу Алфей, встал перед моей женой во весь рост да как гаркнет:

— Бог на помощь!

Ну, а потом сели рядышком, закурили, кое о чем поговорили, а о главном наедине пошептались. Моя жена смекнула, куда ветерок потянул, ко мне подошла и молвила:

— Киря, рожь надо дожинать, а не с полосы бежать.

— Я еще не побежал, — ободряю ее.

А она:

— Слышать не слышала, о чем ты с дружком шептался, а чует сердце — по медвежатнике соскучился.

Я улыбнулся своей Авдотье, ее за белы руки взял, в глаза поглядел, спросил:

— Откуда у тебя, Авдотья, такое чувствительное сердце? Рыбу чуешь, мясо чуешь, медок тоже, грибок сразу распознаешь, а?..

А она перебивает меня, смеется:

— Матушка таким чутьем меня наделила, чтоб я с тобой веселей работы справляла. — Потом меня за руки взяла, уговаривать стала: — Не ходи, Кирюша, чувствует мое сердце, неладное с вами случиться может. Под ложечкой посасывает.

— Ладно, — отвечаю я ей. — Под ложечкой-то еще ничего, сносно, а вот ежели под подбородком почнет сосать, это уж бессносно.

И еле-еле дождался я солнцезаката, как Алфея встретил, и скоро мы нагрянули на ту поляночку, которую медведь посещал. Я по молодости для себя лаз в елочках устроил, а Алфей, так тот прямо в борозду залег.

— Прямой наводкой бить буду, — говорит он мне, — а коль промажу, то прощай белый свет и моя жена без ребятишек.

Алфей ни черта не боялся. Он был меня старше года на три, силой владел за троих, не то, что я. Мне мешок с рожью едва на плечо поднять, а он таких три поднимет да говорит, что маловато.

Ружья у нас были старомодные, катаные да кованые. Такие самопалы нам от прадедов остались. Наши деды их за собой по лесу волочили, деды тоже из них хлестали, а отцы, так те совсем примастерились, бабахали в зверя, что из винтаря. Вот так и нам приходилось. У меня была шомполка-пистонка, из нее пальнешь, что из миски щи разольешь, на близком перешейке была очень убойная. У Алфея ружье было долгоствольное с граненой загогулиной на конце. Для того чтобы зарядить такое ружье, надо было на стул вставать и с него порох и дробь засыпать. Но на дальнем расстоянии било прямо наповал, без пощады било. Одно было неладно с тем ружьем, что прежде чем бабахнуть из него, то зимой надо сначала руки отогреть, порошку на полочку насыпать, кремень просушить, потом уж только курком тюкнуть. Выстрел громкий. Алфей приладился с того ружья палить без посыпки пороха на полочку, а серной спичкой. Сначала идет вонь, потом вспыхнет огонь, а затем уже грянет выстрел, что тот гром, слышно в каждом деревенском доме. Алфей любил ружье, и я тоже свое не обегал.

В ожидании прихода медведя мы оба сидели в полной тишине: как говорится, ни чихнуть, ни скашлять. Сидим, молчим да в уме прицелы наводим, как будто медведь уже на полянку вышел. Вечерняя заря на покой ушла. Журавли в болоте прокудрявили и тоже успокоились. Одни сороки летают промежду нас и разговорчики ведут, живое чуют. Что они говорят, я не знаю. Может быть, над нами смеются. Только я это подумал, как слышу: за спиной изгородь треснула, да так, что тот трескоток простонал по всей уреме. Из-под ольшанин, что разметались у межи, вылезает тот, кого мы ожидаем. Большой, мохнатый. Идет и пасть свою открывает да зубами цокает, от комаров отбивается. Алфей лежит что мертвый, не шевелится, а я весь вспотел, будто в парной сижу. Ноги трясутся, руки чечетку выбивают, а сердце взаходясь прыгает. Медведь почти рядом с моим лазом, шагах в десяти от меня идет прямо на Алфея. Идет, и хоть бы ему что: не слышит, не замечает. Я стал прицел брать, да рука спуска не может найти. Все во мне ходит, что с похмелья.

В таком состоянии, конечно, я стрелять не мог. А медведь все шел и шел прямо на Алфея. Расстояние между ними осталось самое малое. Вдруг вижу: Алфей спокойно встает, будто руку медведю для приветствия протягивает, а это он ружье в него наставляет да серную спичку поджигает. Вижу, сперва огонь из дула выскочил, а потом и гром грянул. Медведь пошатнулся, на задние лапы присел да как заорет, аж у меня волосы дыбком поднялись. Не знаю, что мне делать: аль из ружья в зверя стрелять, аль слезть с лаза и в атаку кинуться? Стрелять было далеко. Нужен был подбег, чтобы зверя убить. Но я ни туды ни сюды. Как будто к лазу прирос, не могу ног пошевелить, а руки трясутся, будто в лихорадке.

Потом вижу, Алфей в свои охотничьи шмотки полез: видно, за зарядом, а в это время медведь ему настречу пошел, с ревом пошел, — видно, что ранен. Алфей не успел ружье перезарядить. Медведь правой лапой выхватил его у Алфея и в сторону кинул. Далеко ружье отлетело. Что тут было делать? Убегать уж некогда. Алфей крякнул, ватник с себя снял и руки к медведю направил, схватить его хочет. Давай, мол, поборемся, кто кого. Сначала Алфей метил медведю головой пониже пасти, а руками хотел обхватить его горло и душить до изнеможения, но, видно, не успел. Медведь зубами за его лицо схватил. Лапами обхватил Алфея, давить стал, и почали они ходить вокруг да около полоски с овсом. Алфей жмет медведя, давит ему глотку, медведь хрипит, старается наверх Алфея залезть, да пока у него не выходит. Алфей все время медведя на руках носит. Задними ногами не дает ему до земли упираться, а оторвавшись от земли, медведь стал силу терять. Так крутил да давил Алфей медведя, а я в это время с лаза слез да стоял под ним и ждал: что же дальше будет? А дальше Алфей почал уставать, стал покачиваться да что-то покрикивать. Тяжел был медведь. Тут и ко мне спокой пришел, да и совесть моя заговорила: «Совершил, парень, один грех, второго не делай». Я о ружье забыл, к другу своему на помощь поспешил. Силы как будто во мне прибавилось. Подбежал и вижу: Алфей весь в крови, лица на нем не видно, а сам все кряхтит да медведя давит. У медведя язык высунулся из пасти, зубы оскалены, а правая боковина тоже в крови. Видно, Алфеева пуля тут себе место нашла. Алфей почувствовал мое присутствие и через силу, с хрипом говорит:

— Тюкай проклятого топором по голове. Поскорее тюкай, а то силы мои на исходе.

Я туды, сюды, топор стал искать. Бегал, крутился около елки да вокруг, а топора нет и не могу найти. Куда девался? Потом вижу — за голенищем правой обутки у Алфея черенок ножа торчит. Подбежал, черенок схватил. Нож лезвием блеснул, а я опять туды-сюды, не знаю, как и с какой стороны и в какое место медведя ножом резануть.

— Кирька, дьявол, скорей, медведь меня сильно давит! — прокричал Алфей.

Тогда я подскочил к медведю — и ну его в брюхо ножом пырять. Пырнул раз, подскочил снова, пырнул два, подскочил опять, и так делал пять раз. Надрез шестой покончил медведя. Кишки вывалились на полосу. Медведь обмяк. На бок начал сваливаться. Лапы с Алфея спустил. Алфей легче задышал, потом перекрестился, стал кровь с лица обтирать. Я поглядел на Алфея и обомлел. Нос у него был откушен весь, подчистую. Несмотря на такую рану, Алфей спрашивает:

— Почто топором его не тюкал?

— Не мог топора найти, — отвечаю я ему.

— Дурак, — говорит Алфей, — погляди около себя. Твой топор у тебя за кушаком торчит, а ты вчерашний день ищешь. Жалко. Всю медвежью шкуру, дурень, ножом испортил. Теперь ее забракуют.

Но и я в это время, как повернул руки, чтобы топор за поясом пощупать, боль почувствовал. Рукой по тыльной части тела провел. Руки в крови смочил и только тогда понял, что и на моей тыльной части медведь отметину сделал. Алфею сказал:

— Меня тоже медведь когтями приласкал.

Алфей побледнел, ответил:

— Медведь хитер, востер, не увидишь, как трепака задаст.

Потом мы повертелись вокруг туши медведя, на него сели, кой-какую перевязку себе сделали. Алфей к косогору сбегал, оттуда заячьих ушков принес. Это такая лечебная трава в лесу растет. Той травкой место, где был Медосов нос, смазали да листик к месту приложили и тряпочкой перевязали. Я все порты изрезал на ленты и на бинты да тыльной части тоже перевязку сделал. Потом, как оба привели себя в порядок, закурили, сладко курили. А как кончили курить, то Алфей сказал:

— Давай, Киря, мой нос искать.

Все место исходили, руками землю ощупали, а носа так и не нашли. Алфей грустно вздохнул:

— Зазорно в деревне без носа появляться. Ты, Киря, полегче меня проздравлен, почни свежевать медведя да погляди, может, мой нос в желудке у него застрял. Я, Киря, в больницу побегу. Ты меня попосля там нагонишь.

Так я и остался свежевать медведя, а Алфей через Саминские суземы в волостную больницу побежал.

С медведем я обрядился. В хоромы его приволок, порченую шкуру снял, все потроха выглядел, в руках перебрал, а Алфеева носа так и не нашел. Видно, желудок успел его переварить. Тушу медведя на две половины рассек топором да одну половину Алфеевой женке сволок, другую по соседям роздал. Ешьте вволю, нисколечко не жалко.

Моя ранка стала признаки боли подавать. На стул стало невмоготу садиться. Вокруг синева, да на теле волдыри пошли. Авдотья в баню меня водила, там веником лечила, но не помогло. Хотя и стыдно было мне показывать врачу свою тыльную часть, но все же пришлось решиться.

Пришел я в больницу под вечер. Там все закрыто. Одни две девки бегают по коридорчику. Я спрашиваю:

— Где тут лекаря повидать можно?

Девки в оба голоса отвечают.

— Недавно лекарь был, но весь вышел.

— А куда? — опять же спрашиваю я.

— Нам не сказался.

— Подождать можно? — спросил я у девок.

— Подожди, если свободное время у тебя есть.

— Нет, — отвечаю я девкам, — да что поделаешь. Раз надо, так надо. Подожду.

На мое счастье, тут лекарь подвернулся, на меня глядит, спрашивать стал:

— Чей?

— Мамкин, — отвечаю ему. — Из деревни Слобода.

— Фамилия у тебя есть?

— Конечно, есть. Манос моя фамилия, а зовут Кирюхой.

— Гирюхой? — недослышав, переспросил врач, а сам рассмеялся и меня к себе в покои повел. Там стоял большой стол, простыней белой накрыт, шкафчики со стекляшками, а в них на полочках стеклянные да блестящие дудочки, так бы и пощупал их, да стыдно. Лекарь велел мне порты снимать. Стыдно было, а пришлось. Оголился весь. На виду у лекаря встал. Он оглядел меня, ощупал и головой покачал.

— Операцию, — говорит, — тебе надо делать.

— Ладно, — отвечаю я ему. — Препарацию так препарацию, ничего тут не поделаешь. А больно это?

— Не особенно. Терпеть можно и надо.

Положил он меня на стол вниз животом и почал мое тело ножом полосовать. Я лежу, зубы сжимаю от боли, пот на лбу катится, а я молчу, надо так надо.

— Не больно? — спрашивает меня лекарь.

— Валяй, коли начал, — отвечаю я ему.

— Потерпи, — уговаривает меня лекарь, а сам все копается, чего-то снимает, зачем-то ножичком мое тело подрезает да спиртной тряпкой те места вытирает. Я лежу. Терплю. Потом лекарь, видно, препарацию закончил и чем-то мою рану смазал, аж от того самого смазывания меня холодный пот пронял, тут, брат, не утерпел и простонал.

Лекарь улыбнулся:

— А! Наконец-то пробрало. — Потом добавил: — Теперь все. И добер ты силой, мужицкий сын. Завтра полегчает и ранка твоя зарубцуется, а то бы был у тебя антонов огонь.

А я-то знаю, что такое антонов огонь. Попосля, может, мне бы без тыльной части пришлось щеголять.

Проснулся я на другой день под вечер. Долго спал, крепко спал. Мой друг Алфей Медос сидит у меня на койке да улыбается, а нос у него тоже перевязан марлевой повязкой.

— Ну как, Манос, — спрашивает он меня, — орал небось?

— Да нет. А у тебя как, Алфей Медос, зарастает ли твой нос?

— Порядок, — отшучивается Алфей, на меня поглядывает и из-за пазухи вынимает штофчик-сотку, по малюсенькому шкальчику наливает и говорит с прибауткой: — Жил я с тобой по-дружески, любил охоту по-божески, выпиваю за себя и за тебя, чтоб на всю жизнь мы с тобой были кумовья.