В лесах Прионежья

МУРАВЕЙНИК

В начале октября мне довелось погулять в Варваркинских лесах, что простираются от берега Онежского озера до Пудожских пойм. Шел я не тореными дорожками, а по приметинам, оставленным моим отцом. От сучка, воткнутого в замшелый пень и наклоненного в сторону Огненного бора до махонького затеска на облезлой ольшине, а от нее по кольцам скрученной солнцем березовой бахтармы до великана муравейника. Дорога была не гладкая, но сухая. Со мной на пару шел охотник Никола Зародов, тот Зародов, который везде рассказывал, что кто мшонной каши не едал, тот леса не видал. Он не любил сидеть у костра, так как был уверен, что у костра добычи не высидишь. Парень был на ногу хлесток, не уставал, во всем понаровный и любознательный. Частенько он донимал меня спросами о том, почему поют птицы и кто их учитель, где гнездятся журавли и тому прочее.

— Ну как, Никола, еще не устали ноги? — спрашиваю я, когда мы перешагнули еловую чащу и уперлись в березник.

— Да нет, еще не устал, — отвечает он и старается шагать в лад с моими ногами.

Я замечаю, что он начинает путаться шагом, говорю:

— Вот, мил человек, как дойдем до спада, перешагнем Черный ручей с Мозолистой пяткой, тут сразу и покажется Дырявая обутка Залединской гари, а там много глухарят гнездится. Вот где поохотимся.

Обойдя большой падун непролазной еловой чащи, мы увидели речку Слауту. Остановились. Огляделись и под тощую елочку на мшанину сели на перекур.

Завертывая цигарку, Зародов спросил меня:

— А где же тут Мозолистая пятка с Дырявой обуткой?

Я посмотрел прямо перед собой в крутой распад и, протягивая руку, проговорил:

— Вот она, эта пятка, а за ней будет Дырявая обутка. Ты не смейся. Такие уж у нас тут обиходные названия стариками подобраны. Есть еще похлестче, да об них умолчу.

В это время Зародов круто схватил ружье, но я взял за цевье его ружье, положил подле себя, шепнул:

— Тоже вижу, что медведь прогуляться идет.

Медведь шел медленно, направляясь к ручью. Медведь был не велик, видно прибыльной. Шел спокойно и все время принюхивался к воздуху, не пахнет ли поживкой. Зародов толкнул меня в локоть рукой:

— Стреляй. Твоя удача.

Но я повертел головой, улыбаясь ответил:

— Удачи не будет. Стрелять не будем.

— Оба? — с удивлением спросил Зародов.

— Оба не будем.

— Почему? — встревожился Зародов.

— Нет лицензии.

Когда медведь вошел в речку и скрылся за густотой черемуховой поросли, Зародов, все еще смущенный, заговорил:

— Ну и терпение же у тебя, охотничек. На весь мир хватит. — Потом покачал головой и с упреком добавил: — Видеть зверя и не выстрелить! Как же так?

Я пожал плечами, улыбнулся.

— Бывает и так, — ответил я Зародову. — Хочешь стрелять, да совесть не велит. Здесь по всему ручью, да и дальше к Огненному бору, заповедник. Стрелять здесь не полагается. — Потом пояснил ему: — Медведь этот — муравейник. Такой зверь может днями разгуливать в коровьем стаде, а его не тронет. Любит он ковыряться в муравейниках, лакомиться около пней замшелых, там червячков разных ищет. Бывает, за ночь так исполосует кочки на пожнях, что боже ж ты мой, как добрый пахарь. Это он мышей оттуда достает.

Медведь напился студеной водицы, вышел на бережок и пошел себе снова в густую чащобу. Дойдя до черемушника, он остановился, повел носом, фыркнул, согнал стаю соек. Затараторила синица, бойчее застучал дятел на приречной ольшанине. Зафтюкал малиновый щур, застрекотала серо-бурая чечетка, бахвалясь своей красотой. «Цифи-пинь-пинь-трррр…» — заговорила на березе синица, всматриваясь под корневища березы. Я понял, что синица удивилась, что увидела под березкой живую гусеницу, и, быстро юркнув с ветки, схватила ее клювом. Закричала лазоревка: «Ти-ти-чу-лю-лю…» Забеспокоилась, полетела за синицей, стараясь у нее отнять гусеницу. Тут сразу же вспыхнула гаечка, раздаривая по всему лесу: «Ци-цигесссс». Но тут невесть откуда появилась черная птица, паря низко над землей, высматривая добычу, и сразу все стихло.

— Вот и все, — сказал я и повернулся к Зародову. — Пора и нам ноги разминать да тропу торить.